Почему рейвы — классный духовный опыт: объясняет нейронаука
Сегодня одеваемся во все черное, берем веер и ищем самую лучшую музыку.
В заброшенных складах, лесах, на промышленных руинах и просто в клубах толпы людей часами танцуют под электронную музыку с высоким BPM. В этих пространствах камеры телефонов заклеены, профессии и повседневные идентичности оставлены за порогом, а костюмы обозначают вход в субверсивный социальный порядок. То, что начиналось как подпольная танцевальная культура в 90-х, сегодня собирает всё более широкое глобальное комьюнити с регулярными паломничествами к собственным священным местам — берлинскому Бергхайну, Burning Man в Неваде и другим меккам техно. Некоторые последователи этой культуры описывают свой опыт на танцполе возвышенным духовным языком: сравнивают диджеев с шаманами, а танцпол — с храмом.
Диджей, продюсер и легенда хаус-музыки Фрэнки Наклз придумал, наверное, самое запоминающееся из таких сравнений, когда назвал культовый чикагский клуб The Warehouse «церковью для людей, отпавших от благодати». Эта параллель закрепилась в культурном поле, вызывая у кого восхищение, у кого скепсис. И со временем привлекла к академическому изучению связи рейва и духовности таких ученых, как культурный антрополог Грэм Сент-Джон и исследователь религиозных измерений популярной музыки Робин Сильван. Сегодня нейронаука предлагает все новые объяснения того, как и почему столько людей выбирают совместный танец в качестве инструмента обретения катарсиса.
Для этих любителей рейвов танцевальная культура работает как своего рода духовная технология — набор условий, производящих разновидности опыта, которые люди издавна называли сакральными. В таком ракурсе рейв-культура выглядит не столько декадентской имитацией религии, сколько ее постиндустриальным продолжением.
Одна из наиболее известных характеристик духовного опыта — смягчение, размывание или временное растворение эго, того критически настроенного внутреннего рассказчика, который отслеживает, кто вы такой, как вас воспринимают, где заканчиваетесь вы и начинаются другие. Культурный антрополог Виктор Тёрнер помещал этот процесс в рамки понятия лиминальности. Ритуальные практики, объяснял он, способствуют намеренному отказу от обычных социальных ролей и вызывают временное состояние, характеризующееся открытостью, социальной неоднозначностью и потенциалом трансформации.
В книге The Cognitive Neuroscience of Religious Experience (2022) нейробиолог Патрик Макнамара утверждает, что размывание эго является не побочным элементом спиритуальных переживаний, а условием, необходимым для их возникновения.
Духовный опыт зависит от временного ослабевания нарративной хватки мозга: когда эта хватка нас отпускает, как это бывает в глубоких медитативных, психоделических или трансовых состояниях, мы способны переживать свое существование с более широкой, менее эгосвязанной перспективой. Тогда могут возникать новые паттерны смыслов и самопонимания, которые потом интегрируются в концепцию нашего «я».
С точки зрения нейронауки этот процесс соответствует сниженной активности в ключевых узлах сети пассивного режима работы мозга — default mode network, — особенно в медиальной префронтальной коре, mPFC, и задней поясной коре, PCC. Это области, занятые в самореферентном мышлении, памяти о себе и поддержании внутреннего нарратива.
Паттерн сниженной активности mPFC и PCC не уникален для религиозных или духовных контекстов. Нейровизуализационные исследования состояний интенсивного погружения, которые еще называют «состоянием потока», демонстрируют: когда люди полностью поглощены своей деятельностью, например игрой на музыкальном инструменте или танцем, — активность в этих самореферентных областях мозга временно затухает, отражая ослабление внутреннего диалога и усиленное переживание настоящего момента.
Это помогает объяснить, почему люди описывают и традиционные духовные собрания, и телесный опыт танцпола как схожие формы «сдачи» себя, после которых они ощущают себя фундаментально измененными. В обоих случаях привычное ощущение «я» смягчается, помещая эго в плоскость потенциальной трансформации.
Рейв-среда давно способствовала этому отказу от повседневной идентичности.
Приглушенный свет, плотная толпа и сенсорная перегрузка скрывают социальные маркеры и приглушают нарративное мышление. По мере того как танцоры сливаются с толпой, парадоксальным образом возникает анонимность, а внимание переносится на звук и движение настоящего момента. Обычные иерархии растворяются по мере того, как повседневное, социальное «я» отступает.
Если смягчение эго помогает объяснить то, как танцоры «отпускают» себя, то синхронное движение — ключ к тому, почему они начинают чувствовать себя единым целым. Исследователи в различных областях обнаружили доказательства того, что синхронизированные движения способствуют возникновению доверия, сотрудничеству и социальным связям. Эксперименты показали, что сложные движения всего тела и длительное физическое усилие связаны с низкочастотной тета- и альфа-активностью мозга. Сходные паттерны нейронной активации наблюдаются в духовных и медитативных состояниях, что указывает на общую нейрологическую сигнатуру процессов.
Электронная танцевальная музыка особенно хорошо подходит для синхронизации. Ее характерная повторяющаяся структура и постепенная модуляция способствуют согласованию внутренних нейронных ритмов с внешними сенсорными паттернами. Низкочастотный бас, который не столько слышат, сколько ощущают, физически вводит тела и мозги в общий ритм. В этом контексте чувство «быть на одной волне» не просто метафора — оно нейрофизиологично.
Тёрнер называл это communitas. Эмиль Дюркгейм — коллективным возбуждением, collective effervescence. На танцполе это называют просто «пиком».
Лондонская DJ LO-LOW описывает это так: «Именно синхронность с другими людьми приводит меня к этому пиковому моменту, к ощущению, что весь танцпол становится единым, скоординированным существом. Это сенсорная атака, свет и звук… когда она накрывает, твоя связь с людьми вокруг выходит на более высокий уровень. Коммуникация переходит за пределы слов, и ты можешь просто быть в своем теле. Ты оказываешься в своей самой сырой, первичной форме».
Духовные переживания по своей природе эмоциональны: иногда эйфоричны, иногда пугающи, часто — и то и другое сразу. Немецкий философ Рудольф Отто описывал это как mysterium tremendum et fascinans: ошеломляющее чувство встречи с чем-то совершенно иным, с присутствием настолько мощным и внушающим благоговение, что оно одновременно притягивает и рождает смирение. В пространствах электронной танцевальной музыки многие участники ищут сходные аффективные состояния. Некоторые используют психоактивные вещества, чтобы наверняка их достигнуть, но другие сообщают о трансформирующем опыте на танцполе и без опоры на вещества.
Независимо от своего источника, эти нейрохимические процессы имеют общую функцию: они делают переживания значимыми.
Усиленное эмоциональное возбуждение активирует лимбические контуры, участвующие в консолидации памяти, глубоко встраивая такие моменты в личный нарратив. Это может помочь объяснить, почему и традиционные духовные собрания, и рейв-опыт часто описываются как изменяющие жизнь моменты, запускающие в нас реорганизацию смысла, целей и идентичности.
Кто-то может возразить, что использование духовной рамки для описания культуры, отмеченной употреблением веществ, — всего лишь кощунственная попытка освятить гедонистический эскапизм. И всё же этот опыт далеко не всегда про наркотики.
Один рейвер описывает свой опыт трезвого посещения таких пространств: «Для меня это был сильный опыт валидации — ходить в эти места без всяких веществ и всё равно получать от них так много». Теперь его опыт иной, он не остается до глубокой ночи, и иногда ему труднее включиться в общий ритм, но он всё же ощущает духовное освобождение, когда музыка и атмосфера правильные.
Признавая трансформирующий потенциал танцпола, мы можем начать рассматривать его не как что-то неразрывно связанное с употреблением стимулирующих веществ, а как возможность практиковаться в достижении аффективных состояний без искусственных триггеров.
Подпольные танцевальные пространства давно стигматизировались как легкомысленные, опасные и социально разлагающие. В Европе и Северной Америке антирейвовое законодательство 1990-х и начала 2000-х угрожало уничтожить не только сами эти собрания, но и сообщества, которые они взращивали; и всё же комьюнити постоянно изобретали новые способы выживать и эволюционировать.
Такая политическая реакция едва ли нова. Она — эхо социальной и политической напряженности, которая возникает тогда, когда альтернативная форма коллективной трансцендентности рождается вне институционального контроля. Так это было в раннем христианстве, суфийских практиках и в контркультурном движении 1960-х.
Рейв-культуру отличает не ее принципиальная новизна, а ее исторический и политический контекст.
Зародившись в черных, латинских и квир-сообществах, в местах отдыха небогатых людей в тени кризиса СПИДа, хаус-музыка и совместный танец под нее стали телесным утверждением жизни перед лицом смерти. Церковь для обездоленных, она предлагала способ найти экстаз посреди агонии, сформировать комьюнити из людей, отвергнутых привычными сообществами, обрести смысл через стойкость.
В некоторых пространствах танец стал неотделим от открытого политического сопротивления. New Afrika Shrine в Лагосе, например, соединил ночную жизнь с антиавторитарным активизмом, превратив клуб в место культурной и политической мобилизации.
Во многих танцевальных пространствах сотрудничество между людьми в той же мере практично, в какой символично. При минимальной охране и ограниченном надзоре танцоры обращаются друг к другу за безопасностью и заботой. Длительное физическое усилие, сенсорная перегрузка, иногда интоксикация алкоголем или веществами делают уязвимость неизбежной и превращают взаимопомощь из моральной абстракции в практическую необходимость.
Сотрудничество возникает не из принуждения, а из общей идеологии мира, любви, единства и уважения. Именно из той социальной алхимии, которую религии пытались культивировать тысячелетиями: «все люди — братья».
Уильям Джеймс, философ и один из отцов науки психологии, утверждал, что плоды религиозного опыта важнее, чем его источник. С этой точки зрения, возможно, нет необходимости спорить о том, в какой степени танцевальная культура похожа на мейнстримные духовные практики. Важно ее умение создавать пространства, которые нормализуют эмоциональный катарсис, эмпатическое расширение границ и переходы к необычным состояниям сознания.
В эпоху дефицита внимания и потери глубоких социальных связей рейвы требуют от участников радикальной формы присутствия. Там, где телефоны убраны в карман, внимание к происходящему здесь и сейчас в реальности возвращается и тела, а не экраны, становятся главным медиумом связи между людьми.
Признание этих пространств легитимными местами духовного опыта не означает, что мы должны их романтизировать или удерживаться от их критики. Скорее оно станет приглашением для нас заново обдумать то, где и как сегодня может возникать духовная жизнь людей. В расколотом мире, жаждущем связей и смысла, танцпол предлагает возможность переосмысления самих себя, нашего мира и нашей способности любить друг друга.
Расскажите друзьям
