7 книг про осень как начало нового этапа

Андре Моруа — «Сентябрьские розы», 1956

Именитый парижский писатель Гийом Фонтен, разговаривающий с женой на «вы», живет комфортной, устоявшейся жизнью. И может быть, слегка бесится с жира, а может быть, впервые чувствует холодное дыхание смерти в затылок, но в порыве испытать волнующие чувства юности сдается своему бесу в ребре и заводит интрижку, которая приводит его в Южную Америку.

Впервые выпущенная в России под красивейшей обложкой история хорошо пожившего романтика Моруа, который пишет нам из самых глубин патриархата — но делает это максимально изящно, остроумно и вдумчиво.

При всей анекдотичности сюжета, с которым надо еще постараться не скатиться в пошлость и самовозвеличивание (нетрудно догадаться, что главный герой — alter ego писателя), это прекрасное исследование возрастных преображений и вызов традиции, требующей от нас сначала сесть на лавочку у подъезда, а потом как-нибудь незаметно для общества исчезнуть.

И очень воодушевляет мысль, что повзрослеть можно не только в юности.

Рэй Брэдбери — «Надвигается беда», 1962

В провинциальном городке живут мальчишки — один родился за минуту до Хэллоуина, другой через минуту после его наступления, первый хочет поскорее повзрослеть, второй предчувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет. Папа второго мальчика, успевший познать все радости взрослой жизни, тоже хотел бы остановить время, а еще лучше — повернуть его вспять. Случай предоставляется, когда в конце октября в городе материализуется зловещий Карнавал, в котором есть Зеркальный лабиринт, показывающий человеку его старение, и Карусель, способная изменить его возраст.

Фэнтези-хоррор, считающийся парным романом к нежному, светлому «Лето, прощай!», — одно из самых серьезных и тяжелых произведений великого фантаста, где он поднимает тьму проклятых экзистенциальных вопросов, особенно про страх смерти.

Любимая Брэдбери осень — почти метафизическое пространство, в котором персонажи проходят через сложные выборы, ища примирения с собственным возрастом и человеческой природой.

Оптимизм Брэдбери можно счесть даже наивным: страхи у него побеждают на манер «Гарри Поттера», где их предлагалось прогонять смехом. В «Беде» тоже есть что-то от мальчишеской нахрапистости, но Брэдбери придает приключениям философскую глубину. Дьявола здесь убивает сострадание, а на смерть смотрят в упор, сколько философы посерьезнее ни утверждали, что это невозможно.

Туве Янссон — «Муми-Тролли. В конце Ноября», 1970

Осень наступила, потому что ушел Снусмумрик. Или наоборот, но это тесно связанные явления. А осень выдалась дождливая, все загрустили и потянулись в Долину муми-троллей, с огорчением обнаружив, что те исчезли. Осталось ждать, пристроив лапы к какому-нибудь занятию: уборке, готовке, вызову предка из шкафа.

Заключительную историю о муми-троллях (которые в книге не появляются) Туве Янссон написала после смерти мамы и больше к циклу об обитателях Долины не возвращалась, оставив богатейшее наследие: не только удивительный, трогательный сказочный мир, но и типажи, которые обожают разбирать психологи.

Вот что они говорят о персонажах, столпившихся в книге на пороге внутренних перемен. Маниакально убирающаяся, запершаяся в своем одиночестве Филифьонка — невротическая, тревожная женщина с ОКР и агорафобией, повязанная социальными нормами. У Хемуля кризис смысла, у ворчливого старика Онкельскрута — распад идентичности. А самый маленький, хомса Тофта — ребенок в каждом из нас, ему нужна мама, память о которой оплакивала сама Янссон.

Можно найти в персонажах себя, а можно забыть о психоанализе и просто насладиться великой осенней сказкой, собравшей все человечество в одном доме, чтобы выплакаться, высказаться и протянуть друг другу руку (и лапу) помощи.

Стивен Чбоски — «Хорошо быть тихоней», 1999

Чарли пятнадцать лет, его единственный друг застрелился, а самый близкий человек — тетя Хелен — погибла в автокатастрофе. Чарли пишет неизвестному другу, о котором услышал в классе, мол, есть парень, который не пользуется пьяными девчонками на вечеринках и всех готов выслушать. Никакого парня, как мы понимаем, нет, а настоящий «парень» (психотерапевт) появится в финале, когда история обретет очень мрачную окраску. А покуда мы узнаем о социально неловком тинейджере, с которым случается то, что должно случиться: новая школа, лучшая девочка в мире, ее крутой брат, музыка, вещества, боль и радость существования.

Самый миллениальский роман взросления, написанный иксером Чбоски, успевшим почувствовать, что главным героем XXI века станет психологическая травма, и, пожалуй, с травмами переборщивший.

Все, кому было пятнадцать, согласятся, что смерть близкого друга и темная семейная тайна вовсе не обязательно должны присутствовать, чтобы твоя подростковая жизнь стала хоррором, — достаточно школы, прыщей и сестры, которая говорит, что ты родился дебилом, дебилом и помрешь.

«Но я над собой работаю», — возражает главный герой, чем и отличается от Холдена Колфилда (Чбоски, само собой, сравнивают с Сэлинджером). В 50-х никто над собой не работал, и ближе к концу задаешься вопросом, стала ли поколенческая привычка к рефлексии благословением или проклятием? Способно ли осознание травмы что-либо изменить? Или достаточно отвязных тусовок, как в прилежной экранизации «Тихони», поставленной самим Чбоски, где изгоев играют самые крутые подростки десятилетия (Эмма Уотсон, Эзра Миллер и Логан Лерман), идеального учителя английского — идеальный Пол Радд, а за кадром тобой манипулирует хипстерский саундтрек?

Но прежде чем Чбоски этим милым фильмом самого себя испортил, он все же написал книгу, которая почти всю дорогу кажется перехваленной, а потом автор вдруг что-нибудь скажет, и тебе снова пятнадцать лет:

Джоан Харрис — «Ежевичное вино», 2000

Джей Макинтош четырнадцать лет назад написал великий роман, переведенный на двадцать языков, с тех пор страдая «синдромом второго романа», когда боишься, что первый был случайностью, и все решат, что ты мошенник. Достигнув почтенных тридцати семи лет (кажется, Харрис тут даже не иронизирует) он строчит продающуюся фантастику под псевдонимом, ведет модную буржуазную жизнь, ненавидит свою модную буржуазную подружку, и, только получив привет из прошлого в виде бутылок плохого вина, решает порвать с фейковым существованием. На юге Франции он покупает полуразвалившееся шато и пытается заняться виноделием.

Если оторваться от «уютной», «вкусной» манеры авторки «Шоколада», то перед нами довольно злая история алкоголика, который решил не лечиться, потому что алкоголизм — единственное, что в нем было настоящего.

Убери сентиментальные флэшбеки и гастрономические описания, которые принесли Харрис славу, и получается что-то вроде байопика Чарльза Буковски в альтернативном мире, если бы Буковски, упаси боже, разбогател и стал мейнстримным.

Харрис не пытается нас «лечить», а предлагает умиротворяющий побег от распадающейся действительности, и, если перестать ерничать, это действительно красиво, а что поиск истины и «подлинности» заканчивается распитием вина посреди дымных костров осени, — честное решение.

Лорен Уолк — «Волчья лощина», 2016

Одиннадцатилетняя Аннабель живет с семьей в живописном городке в Пенсильвании. На дворе 1943 год, и девочку беспокоят страшные события в Европе. И все же жизнь идет своим чередом, когда жарким «бабьим летом» в школе появляется верзила Бетти. Новая девчонка занимается жестоким буллингом, выбрав Аннабель главной жертвой. Та пытается давать отпор, но обидчица лютует пуще прежнего, пока однажды вдруг не исчезает. Подозрение падает на страдающего ПТСР тихого ветерана, за которым присматривает семья Аннабель. Героиня пытается разобраться в случившемся.

Уолк называют новой Харпер Ли, и книга действительно сквозь десятилетия жмет руку «Убить пересмешника»: такая же простая, прорубающаяся в вечность топором работа про соль земли и добро против зла, где и больно, и страшно, и жалко до слез.

Быт американской глубинки описан с той выпуклой достоверностью, которая заставляет взрослых людей всю жизнь помнить, как Том Сойер грыз яблоки и красил забор.

Книгу не хочется записывать в банальный coming-of-age, скорее это гимн людям, сохраняющим человеческий облик в трудные времена. Редкость в вертлявой литературе постмодернизма, возведшего «серую мораль» на пьедестал.

Али Смит — «Осень», 2018

За несколько недель до Брексита Али Смит сталкивает между собой новый век (искусствоведку Элизавет тридцати с чем-то лет с подчеркнуто необычной вариацией имени) и век ушедший, которого зовут Дэниел. Ему сто один год, он лежит в коме и видит сны. Где-то в этом пространстве снов они и встречаются, пока снаружи сочится кафкианский абсурд — то есть более-менее обычная реальность с политическими дебатами, получением паспортов, бюрократией, серостью и тревогой.

У большинства авторов меняются люди, у экзистенциальной авангардистки Смит в ее поэтичном «романе-коллаже» — мир.

В интервью писательница говорила, что на создание работы сильно повлияли наступившие для Британии «интересные времена». Сегодня книга трактуется почти как пророчество: она кажется слишком беспокойной для 2010-х, которые из 2020-х видятся последней беззаботной эпохой.

Героиня исследует творчество реальной художницы британского поп-арта Полин Боти, прожившей короткую трагическую жизнь. Любуясь этой ярко, быстро промелькнувшей искрой, Смит размышляет о том, как общество забывает женщин-творцов, как меняется восприятие красоты и как искусство помогает человеку побеждать время. В эпоху, застрявшую между подведением итогов и страхом перед будущим, пора извлечь все это на свет из-под завалов масс-маркета — искусство, красоту и наблюдение за временем.