Самый нишевый русский философ: как антирациональный эмигрант Лев Шестов завоевал умы европейских интеллектуалов
Что нужно, чтобы состояться в эмиграции как интеллектуал: опыт критика европейской рациональности Льва Шестова (не повторять в домашних условиях).
Философия Льва Шестова (1866–1938) — это как прийти на светский раут в пижаме: и вызов, и провокация, и немножко «А что, так можно было?». Он стоит настолько особняком, что, кажется, даже общий поток русской мысли начала XX века вежливо обходил его стороной, делая вид, что ничего особенного не происходит. А вот молодым французским интеллектуалам антирационализм Шестова пришелся настолько по нраву, что к нему выстроилась очередь из единомышленников. Анна Векшина — о том, как идеи Льва Шестова получили вторую жизнь в европейских кругах.
В России по-настоящему Шестова заметили только к 1905 году, когда в свет вышел его труд «Апофеоз беспочвенности». В нем философ не просто слегка покритиковал универсальные нравственные нормы, а с иронией спросил так, чтобы в соседней комнате его тоже услышали: «Эй, ваш хваленый разум вообще в курсе, что он давно не справляется?» Шестов — это про то, как элегантно поставить логику в угол и выйти победителем, даже если сам не знаешь, куда идти дальше.
В 1920 году Лев Шестов, несогласный с революцией, уезжает сначала в Швейцарию, а затем в Париж, ставший для него новым творческим домом. Здесь он пишет «На весах Иова» и «Афины и Иерусалим», увлекается Кьеркегором, читает лекции в Институте славянских исследований и в Сорбонне, а его записной книжке появляются такие имена, как Эдмунд Гуссерль, Клод Леви-Стросс, Макс Шелер и Мартин Хайдеггер.
Несмотря на то, что Шестов входил в интеллектуальную элиту своего времени, он так и не стал поп-звездой на философской сцене. Слава Шестова — это про тихое, но упрямое влияние на умы тех, кто не ищет легких ответов, но хочет снова и снова задавать вопросы самому себе.
Нет больших мук в мире, чем слишком верующие и последовательные ученики
Еще до эмиграции Шестова из Советской России вокруг него уже собрался кружок последователей — этакий философский клуб по интересам. В него входили актриса МХАТа Н.С. Бутова, философ А.М. Лазарев, писатель и критик Е.Г. Лундберг, а также С.В. Лурье — человек-оркестр, который был и философом, и юристом, и журналистом, и вообще всем сразу.
В этой компании также была поэтесса В.Г. Малахиева-Мирович, которая, помимо увлечения философией Шестова, умудрилась внести в его жизнь изрядную долю романтических переживаний, почти что разбив ему сердце. Собиралось все это пестрое общество, конечно, не для светских бесед о погоде, а чтобы вместе предпочитать «беспочвенность» уютной догматике.
Но настоящим источником вдохновения творчество Шестова стало уже для французских читателей. Его критика рационализма, внимание к предельным ситуациям и теме невозможного увлекли Бориса Шлецера, Жоржа Батая и Бенжамена Фондана настолько, что они стали не просто последователями, а настоящими собеседниками Шестова — людьми, готовыми спорить, искать новые смыслы и вместе с ним идти за пределы привычного мышления.
Кстати, сам Лев Шестов никогда не был миссионером, не искал последователей и сторонился роли наставника. Как вспоминал философ и писатель Бенжамен Фондан, Шестов считал, что ученики ждут от учителя готовых ответов, хотят, чтобы он был для них пророком. Но настоящий мыслитель не может быть просто рупором чужих ожиданий.
Учитель, по Шестову, не дает рецептов — он лишь помогает каждому найти собственный путь.
Быть творцом своей правды, жить на свой страх и риск, делать выводы только из собственного опыта — вот что действительно важно. Ученики же часто забывают саму мысль учителя и начинают слепо следовать его выводам. Но разве в этом смысл философии?
Борис Шлецер: между нотами, словом и мыслью
Решающую роль в распространении идей Шестова во Франции сыграл Борис Шлецер. Родившийся в Витебске и окончивший философский факультет Брюссельского университета, он был известен парижской публике как музыкальный критик и блестящий переводчик русской классики. Шлецер старательно переложил на французский язык почти все основные труды Шестова, но его роль не ограничивалась только переводами — он был самостоятельным мыслителем.
Шлецер написал несколько статей о Шестове, в том числе для литературного ежемесячника La nouvelle revue française. В его романе «Мое имя никто», посвященном взаимоотношениям творчества и реальности, а также стремлению человека познать себя, угадывается шестовская проблематика. Свою последнюю книгу о Гоголе Шлецер тоже посвятил учителю.
Выход за пределы возможного: внутренний опыт Жоржа Батая
Жорж Батай не то что не скрывал, что у него нет философского образования, а даже, кажется, немножко этим бравировал. Его познания в философии были похожи на коллекцию случайных находок — бессистемные, обрывочные и, прямо скажем, весьма избирательные. На момент знакомства с русским философом в 1923 году он работал хранителем во Французской национальной библиотеке и искал свой собственный путь.
В течение последующих двух лет русский философ был для Жоржа настоящим интеллектуальным «навигатором». Шестов открывает для него Достоевского, Платона, Ницше, Паскаля.
Батай настолько вдохновился учителем, что даже хотел написать о нем книгу. Однако вскоре остыл и ограничился тем, что вместе со старшей дочерью Шестова Татьяной перевел его труд «Добро в учении гр. Толстого и Ницше (философия и проповедь)».
По словам Николая Бердяева, «Шестов был философом, который философствовал всем своим существом, для которого философия была не академической специальностью, а делом жизни и смерти». Эту цитату вполне можно применить и к Батаю.
Творчество обоих философов характеризуется устойчивым кругом проблем: жизнь, смерть, Бог. Они исследуют «пограничные ситуации» — состояния, в которых человек выходит за рамки обыденности и оказывается в исключительных обстоятельствах. Влияние Шестова отразилось на одной из главных книг Батая «Внутренний опыт», а также на статье «Гегель, смерть и жертвоприношение», в которой он развивает идеи о предельном опыте, экстазе и трансгрессии, которые перекликаются с философией русского мыслителя.
Со временем Жоржа Батая стало тяготить учение Шестова из-за его чрезмерной серьезности и постоянного трагизма. Стремясь к самостоятельности, Батай в 1935 году присоединился к психоаналитической исследовательской группе Жака Лакана.
Поиск собственного пути отразился и в общественной деятельности: Батай стал одним из основателей движения «Контратака», ненадолго объединившего левых интеллектуалов. В 1937 году он сделал решительный шаг в сторону эзотерики и символизма, учредив тайное общество «Ацефал», участники которого проводили ритуалы и находились в поисках сакрального опыта, свободного от догм. В этом мистическом сообществе предельный опыт должен был стать уже не просто темой размышлений, как у Шестова, а реальным коллективным переживанием.
Призма поэта: Бенжамен Фондан и его философские рифмы
С Бенжаменом Фонданом Шестов познакомился в салоне философа-ницшеанца Жюля де Готье примерно в 1924 году. Сам Фондан считал себя поэтом и литературным критиком, а вот философские работы, по его собственным словам, начал писать лишь для того, чтобы угодить русскому учителю. Уж очень он им восхищался.
В 1933 году Фондан выпустил свое первое масштабное литературно-критическое исследование — эссе «Рембо-проходимец», в котором анализирует творчество «проклятого» поэта с точки зрения шестовской философии (чуть позже он провернул то же самое с Шарлем Бодлером, но книга осталась незаконченной).
Главная философская работа Бенжамена Фондана — «Несчастное сознание», состоящая из восьми эссе, посвященных Ницше, Жиду, Гуссерлю, Бергсону, Фрейду, Хайдеггеру, Кьеркегору и, конечно, самому Шестову.
Практически все, что Фондан писал о своем наставнике, носит апологетический характер. Он не только глубоко понимал идеи Шестова, но и считал своим долгом способствовать их популяризации. Именно с этой целью Фондан начал записывать свои беседы с философом, которые позднее составили книгу «Встречи со Львом Шестовым» (1939).
Искренняя щедрость по отношению к будущему
Лев Шестов сыграл заметную роль в формировании интеллектуальной среды во Франции. Хотя Шестова не принято причислять к экзистенциалистам в строгом смысле слова, его философия по своей сути глубоко экзистенциальна и оказала заметное влияние на это философское направление. Например, в эссе «Миф о Сизифе» Альбер Камю уделяет большое внимание взглядам Шестова.
Определенное воздействие его мысли испытал и Габриэль Марсель (впоследствии, правда, он дистанцировался от него, полагая, что Шестов стремился постичь то, что недоступно человеческому разуму). Влияние русского философа на свое мышление признавали поэт Ив Бонфуа, философ Эмиль Чоран, религиовед Мирча Элиаде, драматург Эжен Ионеско, писатель и поэт Дэвид Герберт Лоуренс, поэт и эссеист Чеслав Милош.
Да и сложно ли вообще не поддаться идеям Шестова? Его философия — это не просто система идей, а живое, страстное вопрошание, обращенное к самому сердцу человеческого существования. Он не предлагает готовых ответов, не строит жестких доктрин, а приглашает каждого пережить глубоко личный опыт преодоления самоочевидностей, усомниться во власти разума и открыть для себя возможность невозможного.
Отправьте своим друзьям, увлекающимся французскими философами, — пусть изучат их идейного вдохновителя!
