Платья из тысяч жуков, летающие ожерелья и прическа-суп: как живая природа была частью европейской моды
Сегодня надеваем все лучшее сразу: дохлых жуков и птиц, живых светлячков и побольше овощей.
Сегодня, наверное, самая скучная мода за всю историю человечества. Ну хорошо, не самая — но уж точно самая гуманная. Были времена, когда гуманизм отрезал вас от трендов. Викторианская мода на перья истребляла редкие виды птиц. Светские львицы соревновались, кто найдет самое оригинальное применение жукам. В волосах модниц томились светлячки. Зоозащитники пришли бы в ужас. Но скучно не было.
Прически «пуф»: сады и огороды в волосах
Вычурная мода рококо, символом которой стала Мария-Антуанетта, вошла в историю фантасмагорическим силуэтом: огромный кринолин и причудливые башни из волос. Прическу «пуф» («толстая подушка») придумал личный куафер королевы Леонар Отьё, который пользовался такой популярностью, что ему посвящали стихи. Благодаря ему прически начали стремиться ввысь, достигая на пике от 70 до 100 сантиметров.
Для декора в моду быстро вошли живые цветы. Особенно модным был «пуф нежности», украшенный незабудками.
Самую красивую прическу, покорившую Версаль, представила, как ни удивительно, не королева, а будущая императрица Мария Федоровна, гостившая во Франции с мужем Павлом Петровичем.
В 1782 году на балу в честь графа и графини Северных, как называли русскую пару, она появилась с «пуфом», усыпанным белоснежной пудрой, в котором сверкали бриллианты и благоухали десятки роз. «Это было прелестно: весна на голове среди снегов пудры», — записала очевидица.
Мода требовала все большей экстравагантности, и дамы перешли к овощам, украшая «пуф а-ля жардиньер» («пуф садовницы») артишоками, морковью, редисом и кочанами капусты. Существовала даже «coiffure potage» — «прическа-суп» — с пучками овощей.
Графиня де Ламотт иронично прокомментировала: «Я больше не хочу носить ничего, кроме овощей. Это выглядит так просто, овощи! Это естественнее, чем цветы!»
Огород иногда разбавляли садом, украшая волосы фруктами и ягодами, — например, в описании одной из причесок фигурирует «тарелка вишен». Могли встретиться крыжовник, яблоки, фиги и даже пучки пырея.
В моду вошли «прически-сцены». Историк моды Марина Скульская описывает, как в «пуфах» разбивались «английские парки и деревни в китайском вкусе», а экзотические фрукты соседствовали с портретами близких. Одна дама устроила на голове деревенскую пастораль с мельницей, пастушком и осликом с одной стороны и богатым фруктовым натюрмортом — с другой. В Нью-Йорке очевидец описывал женщин с «акром кустарника, не считая газонов, тюльпановых клумб и кухонных огородов».
Огородное безумие сыграло историческую роль. Людовик XVI безуспешно пытался популяризовать картофель, которого французы боялись, считая ядовитым. Тогда король воткнул супруге в прическу несколько черенков и цветов картофеля. Подражая Марии-Антуанетте, другие дамы начали носить «картофельные букеты», и овощ прославился.
Чтобы цветы не завяли, в прическу прятали емкости с водой. В описании баронессы д’Оберкирх это «маленькие плоские бутылочки, изогнутые по форме головы, содержащие немного воды, чтобы погрузить туда стебли живых цветов и сохранить их свежими в прическе. Это не всегда удавалось, но когда получалось — было очаровательно».
Более простым аксессуаром был портбукет — изящный футляр в виде воронки или миниатюрной вазочки. Его прикалывали к наряду или прическе. Внутрь помещали влажную губку или мох, которые питали влагой стебли цветов, не давая им завянуть.
Платья из насекомых: хитиновые драгоценности
Один из самых необычных трендов викторианской моды отмечает одновременно связь с природой и колониальные завоевания. Появился он в Индии времен Великих Моголов, где сочетание сине-зеленых переливов хитина с блестящей вышивкой зардози — золотой или серебряной нитью — считалось знаком высокого статуса.
В Европу диковинные ткани начали попадать в конце XVIII — начале XIX века. Примерно в конце 1820-х британские газеты сообщили о нескольких женщинах, появившихся при дворе в платьях, украшенных надкрыльями жуков. К 1860-м надкрылья импортировали в Британию партиями — по 25 000 штук за раз. Мода стала повсеместной и продержалась больше столетия.
В Индии надкрылья превращали в подобие пайеток, используя как небольшие части общего узора, а не как основной материал. В Англии предпочитали цельные надкрылья, чтобы всем было видно: это не традиция, а трофей.
Известный артефакт этой моды хранится в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. Это хлопковое муслиновое платье, созданное в Британии в 1868–1869 годах. На его украшение ушло более 5000 надкрылий индийского жука-златки. Из надкрыльев вырезались кусочки нужной формы и укладывались в стилизованные растительные узоры, часто с металлической нитью. В свете свечей они переливались, создавая эффект, подобный сиянию драгоценных камней, отсюда название «jewel beetle» («ювелирный жук» или «драгоценный жук»). Со временем цвета, напоминающие хитиновую окраску, стали называть «jewel colors».
Самое знаменитое платье с жуками создали в 1888 году для легендарной актрисы Эллен Терри, игравшей леди Макбет в лондонском театре «Лицеум». Платье было связано крючком из мягкой зеленой шерсти и синей блестящей пряжи, а затем расшито тысячей надкрылий жука-златки. Дизайнер Алиса Каминс Карр описывала свой замысел: «Я хотела, чтобы это платье выглядело как можно больше похожим на мягкую кольчужную броню… и в то же время создавало впечатление змеиной чешуи». Актрису в этом наряде запечатлел художник Джон Сингер Сарджент.
Насекомыми украшали веера и драгоценности. Золотистые панцири долгоносиков нанизывали на ожерелья. Настоящий бум переживали броши с засушенными стрекозами, бабочками и жуками, которых ювелиры оправляли в золото и драгоценные камни. Одним из первых и признанных мастеров в этой области стал Луи-Франсуа Картье, основавший свою марку в 1847 году. Как и у древних египтян, скарабей стал излюбленным символом дома Cartier, но впоследствии, конечно, ювелиры перешли к имитации насекомых.
Использование надкрылий жуков для украшения все еще распространено, однако исчезновение насекомым не грозит. Обычно их собирают уже после гибели, когда они оставили потомство.
К тому же их несложно разводить, что практикуют в регионах, где их употребляют в пищу, например в Китае.
Живые украшения: энтомологическая лихорадка
Страсть викторианцев к насекомым не знала границ, и засушенными стрекозами дело не ограничилось. Историк моды Пол Бекманн в книге «Живые драгоценности» пишет, что «респектабельная женщина» могла носить живого жука, «помещенного в маленькую клетку на цепочке или даже, что еще хуже, пришитого прямо к наряду для максимального эффекта».
Особенно ценились жуки из семейства зоферид — они крупные, выносливые и, что важно, во взрослом состоянии не питаются.
Их украшали искусственными или настоящими драгоценными камнями, а к надкрыльям прикрепляли тонкие цепочки.
Журнал Entomological News в 1891 году констатировал: «Поистине модный туалет становится все более сложным: мертвые птицы и бабочки… и мексиканские жуки в качестве украшений, удерживаемые золотыми цепочками». Тот же журнал сообщал о некой миссис ДеДжонс, которая «прикрепила бриллиант к спине живого жука и выдрессировала его летать вокруг своей шеи, очерчивая контур ожерелья». Правда, источник заметки — анонимная газетная вырезка, и современные исследователи отмечают, что эту историю лучше воспринимать с долей скептицизма.
В статье о насекомых-украшениях викторианской эры научно-популярный журнал JSTOR Daily писал, что сверхмодные дамы пошли еще дальше, усыпая прически мерцающими светлячками. Историк моды Мишель Толини подтверждает этот феномен: «Те, кто использовал живых светлячков в волосах, обнаружили, что они „сияли и мерцали так, как никогда не сияли бриллианты“».
Мода на живые украшения пересекла океан. Известнейший американский женский журнал Godey’s Lady’s Book в 1863 году назвал ее «энтомологической лихорадкой», предрекая, что возникшее «прошлой весной» поветрие будет продолжаться с нарастающей силой всю зиму.
Но тренд прожил намного дольше. В 1890 году газета Salt Lake Herald восхищалась инфлюенсеркой того времени миссис Герман Олрикс, добавившей к своей известной коллекции драгоценностей «самое поразительное» — живого бразильского светлячка на платье: «вспыхивающий свет, подобный маленьким бриллиантам», поразил гостей за ужином.
Таксидермия на шляпках и веерах
Harper’s Bazaar в 1875 году буднично описывал конструкцию модной шляпки: тушку птицы крепили на проволоку и пружины, чтобы голова и крылья покачивались «наиболее естественным образом». То, что начиналось с одного пера, к концу века превратилось в индустрию с миллионными оборотами — и миллионами убитых птиц в год.
В истреблении пернатых отчасти был виноват модный силуэт. Викторианский турнюр, который часто высмеивали карикатуристы, делал фигуру тяжелой снизу, и женщины «вытягивали» себя вверх — высокими шляпками, длинными шпильками, торчащими вверх перьями. Особенно — перьями.
В 1886 году орнитолог Фрэнк Чепмен прошелся по манхэттенскому торговому кварталу и пересчитал женские шляпы — из семисот головных уборов на 542 сидели птицы, всего сорока видов, от воробьев до дятлов.
Светской женщине полагалось менять туалеты и головные уборы несколько раз в день, к тому же перьями отделывали наряды, обувь, зонтики и веера, поэтому скоро появилась настоящая индустрия по истреблению и переработке пернатых. Безжалостно ощипывались попугаи, туканы, гватемальские квезалы и скальные петушки. Богатые женщины предпочитали дорогостоящие перья страусов и райских птиц, которые поначалу продавались поштучно, но затем оперение начали закупать на вес. Лондон превратился в птичье кладбище. За четыре года на лондонских аукционах Минсинг-лейн было продано 155 тысяч райских птиц. Невозможно представить, сколько всего птиц было истреблено.
Большой популярностью пользовались колибри, которых сажали на шляпу целыми тушками.
Вставленные в оправу чучела носили в качестве брошей и серег. Один торговец продал шаль из перьев колибри, на создание которой пошли восемь тысяч тушек.
Самыми престижными считались нежные и пушистые перья белой цапли, которые вырастают только в период брачных ритуалов. Тогда и появилось слово «эгретка» — от английского «egret», что означает «белая цапля». К 1900 году 200 граммов перьев снежной цапли стоили в полтора раза больше, чем унция золота. К началу XX века их популяция сократилась до критической отметки.
Некоторые виды райских птиц до сих пор находятся под угрозой исчезновения. Журнал Harper’s Bazaar за 1875 год признал высшим шиком головные уборы, украшенные чучелом бразильского дрозда, отличающегося красивейшим синим и бронзовым отливом. К счастью, дрозд оказался птицей крепкой, и популяция сохранилась. А вот странствующих голубей с длинными хвостовыми перьями викторианская мода добила окончательно. Позже натуралисты назовут конец XIX века «эпохой истребления».
Модистки-убийцы и Мать-дракон
Истребление птиц породило первую в истории массовую экологическую кампанию. В конце XIX века в прессе появился термин «модистки-убийцы» («murderous millinery»), который обозначал не самих мастериц, а практику украшения шляп убитыми птицами. Эмили Уильямсон из Манчестера основала Общество защиты птиц. Устав общества был прост: члены обязывались «не носить перья никакой птицы, убитой не для еды, за исключением страуса» (страусов не убивали ради перьев — их выщипывали).
Параллельно в Кройдоне Элиза Филлипс вела группу «Мех, плавник и перо», которая позднее присоединилась к Обществу защиты птиц. Ключевой фигурой кампании стала Этта Лемон.
Энергичная дама сидела в лондонской церкви и записывала в блокнот названия птиц, чьи перья украшали шляпки прихожанок, — а затем отправляла каждой из них письма с описанием того, как была убита эта птица, во всех кровавых подробностях.
В 1892 году она стала почетным секретарем Общества, и за два года число его членов достигло 10 000. Этта была известна как «Мать птиц» и «Дракон»: она не стеснялась пристыдить «разукрашенных перьями женщин» прямо в церкви.
Кажется символичным, что на борту «Титаника» находилось 40 тысяч ящиков птичьих перьев, ушедших под воду вместе с целым веком уничтожения человеком природы.
Расскажите друзьям
