«Взглянуть на него было просто страшно: весь красный, с красными глазами, точно пьяный». Как Достоевский проиграл все семейное состояние в казино

Лошади мерно постукивали копытами по узким, вымощенным булыжником улицам Баден-Бадена, обрамленным тополями и каштанами. Плавно покачиваясь в экипаже рядом с мужем, Анна с волнением смотрела в окно, удивленно разглядывая мальчика и девочку, ехавших верхом на ослике прямо посреди улицы.

Вскоре экипаж остановился перед каменным зданием с палисадником; над входом висела вывеска с надписью Chevalier d’Or. Опрятно одетый юноша проводил их наверх в скромный, но милый номер с двумя кроватями. Пока служанка приводила комнату в порядок, Достоевские заказали чай.

Баден-Баден — «бесспорно, самый роскошный и посещаемый курорт в Германии», как описывает его популярный в то время путеводитель Рейхарда, — обладал неоспоримым очарованием. Город стал излюбленным местом отдыха русской аристократии, включая императорскую семью, не говоря уже о целой плеяде художников и писателей.

Все они приезжали сюда не только играть в рулетку, но и ради минеральных источников, чистого воздуха и прославленной красоты Шварцвальда.

Сам Достоевский прежде бывал здесь дважды: первый раз — проездом в 1862 году, во время европейского путешествия, описанного в «Зимних заметках о летних впечатлениях», второй — с Полиной Сусловой в сентябре 1863-го. Они провели здесь три дня, наполненные любовными терзаниями и крупными проигрышами. И все же что-то заставило Достоевского вновь оказаться в этом месте, хранившем столь тягостные воспоминания. Возможно, он подсознательно повторял с Анной шаги, некогда пройденные с Полиной, надеясь на этот раз все сделать правильно, поставив жирную точку в этой главе своей жизни. А может быть, эта поездка давала ему призрачную надежду вновь пережить захватывающий период, когда ничто не было предопределено и все казалось возможным — и в любви, и в игре. Какой бы ни была причина, он не стал терять времени, а сразу взялся за дело.

На следующий же день после приезда, в дождливую пятницу, Достоевский проснулся раньше обычного, взял 15 золотых и несколько талеров и направился прямиком в городское казино. Анна плохо себя чувствовала и, оставшись в номере, стала разбирать платья, пришивать крючки и чинить одежду. Ей было невыносимо скучно и грустно, так что «легла бы здесь в темной комнате и лежала бы весь день».

Достоевский вернулся три часа спустя. Он проиграл все деньги, которые взял с собой.

У них еще оставалось 50 золотых (по нынешним меркам чуть больше 200 долларов) — по подсчетам Анны, их должно было хватить на непродолжительное время. Она предложила убрать оставшиеся деньги в кожаный кошелек, который недавно купила, и Достоевскому идея понравилась. Получалось удачное распределение ролей: он — игрок, она — его казначей.

Но какой бы дальновидной ни казалась эта мера, неясно, насколько действенным был такой барьер. Ведь несколько месяцев назад, желая продать свое скромное приданое, чтобы оплатить их поездку в Европу, Анна сочла себя обязанной сначала спросить разрешения у мужа.

Неопределенность в вопросе о том, кому в браке Достоевских должно принадлежать право распоряжаться деньгами, отражала более глубинную проблему в тогдашнем российском обществе.

К середине XIX века замужним женщинам было предоставлено формальное право управлять собственным имуществом и их активы получили некоторую правовую защиту. Они сохраняли право на приданое и любое унаследованное имущество и даже могли оставить его себе в случае развода.

Но, как отмечает современный историк, в патриархальном русском обществе того времени подобным «правовым нормам государственные чиновники и общество в целом придавали небольшое значение, и они, похоже, зачастую были малоизвестны и применялись лишь выборочно». Несмотря на реформы, мужья могли фактически распоряжаться имуществом жен по своему усмотрению. Это представляло особую опасность для женщины, чей муж к тому же оказался игроманом.

Из экономии Достоевские переехали в квартиру на Гернсбахерштрассе, над кузницей. Позже в тот же день, когда писатель вернулся из курзала, Анна дремала в затемненной комнате. Едва она проснулась, одного взгляда на его лицо ей хватило, чтобы понять, чтó случилось.

«Я тотчас же стала его упрашивать не сокрушаться и спросила, нужно ли ему достать еще. Он попросил еще пять. Я тотчас дала, и он меня ужасно как благодарил, как будто я ему <не расшифровано> действительно сделала такое».

Однако к восьми часам он не вернулся. Потом пробило девять. Затем десять. А Федора все не было.

В воображении Анны начали мелькать пугающие мысли. «Мне представилось, что с ним, вероятно, случился припадок в вокзале и что он не знает, как им объяснить, где я, — думала она, — и он может там умереть, а я с ним не успею проститься».

В одиннадцать часов Достоевский наконец пришел домой, взвинченный и рассеянный. Он сокрушался, что последние три часа рвался к ней, но его преследовала такая полоса везения, что он не смел оторваться от стола, несмотря на тоску по ней, в надежде выиграть еще.

«Но я его утешала, уверяла, что это ничего, что это пустяки, ничего, не важно, пусть только он успокоится». Однако Анна сохранила достаточно самообладания, чтобы отметить в дневнике, что его страдания тоже были для нее бременем.

Так продолжалось несколько дней. Каждое утро, разбуженный лязгом железа из кузницы под окнами, Достоевский отправлялся в казино. Пока Анна часами сидела в их съемной квартире, голодная и полная тревог, ее муж спускал все имевшиеся деньги на рулетку, а потом пытался отыграться.

Визиты в ломбард стали ежедневным ритуалом. За время пребывания Достоевских в Баден-Бадене у них не осталось ни одной ценной вещи, ни единого предмета одежды, за исключением разве что нижнего белья, которые не были бы заложены.

В какой-то момент Достоевский заложил даже обручальное кольцо Анны и уже через несколько часов проиграл вырученные за него деньги. Позднее в тот же день ему удалось выкупить кольцо, но Анна прекрасно понимала: новый заклад кольца и проигрыш вырученных денег — лишь вопрос времени. И она не ошиблась.

Вскоре стало ясно, что и поход в ломбард нельзя доверить Достоевскому без присмотра. Невозможно было предположить, чтó он способен выкинуть в одиночку: совершить сделку на невыгодных условиях, заложить больше, чем следовало, или прямо солгать ей и вместо ломбарда отправиться прямиком в курзал.

Наконец она предупредила его, что если он не даст честное слово, получив деньги в ломбарде, сразу вернуться домой, то ей придется идти с ним. «…Он спросил: что это значит, „идти с ним“, и как бы я могла ему помешать идти на рулетку?»

Резонный вопрос. Как она могла бы ему помешать? В этом игорном городе Достоевский стал похож на несносного ребенка.

«Решительно, Федю следует беречь не только от других, но и от самого себя, потому что он решительно над собой не имеет ни малейшей воли, — писала Анна в дневнике. — Скажет так, обещает, пожалуй, даже даст честное слово, а поступит непременно не так, как сказал». Ее тревожило: если они потеряют все — кто позаботится об их будущем ребенке, который должен был родиться в начале следующего года?

Чтобы быть готовой к любой возможности подработки, Анна продолжала ежедневно практиковаться в стенографии и совершенствовала свой французский для переводов. «…Меня уже и теперь заботит будущность нашего будущего дитяти, — признавалась она в дневнике. — Поэтому-то мне и нужно и самой работать, работать, чтоб ребенок имел мою помощь».

Вместе с тем она решила делать все возможное, чтобы удерживать мужа подальше от рулетки — или, если это не удастся, сопровождать его, чтобы оказывать сдерживающее влияние. Именно так Анна и начала поступать.

Ежедневно — по крайней мере, так ей казалось — они проделывали путь от своей квартиры до казино по променаду, вдоль которого сверкали витрины ювелирных магазинов и дорогих ресторанов, мимо респектабельных мужчин в цилиндрах и женщин в шляпках, украшенных вуалью, цветными лентами и сверкающими золотыми блестками. «…Не хочется быть одетой хуже какой-нибудь барыни, которая и вся-то, может быть, меня не стоит, а тут приезжает разряженная, — думала Анна, — а я ходи в старом черном платье, в котором мне ужасно как жарко и которое, вдобавок, нехорошо».

Вскоре перед ними вырастал знаменитый Курхаус Баден-Бадена — облицованное бледно-красным песчаником двухэтажное здание, чьи восемь величественных колонн с патрицианской основательностью возвышались на фоне гор Шварцвальда. Казино было открыто с мая по октябрь, в нескольких залах размещалось около 15 игорных столов, где игроки могли с полудня до поздней ночи играть в рулетку, покер и двадцать одно. Как отмечает современный путеводитель по Баден-Бадену, это «великолепное» казино привлекало «элегантных гостей» со всей Европы.

Анна следовала за Достоевским в ресторан или читальный зал Курхауса либо в большой, пышно украшенный зал, где проводились балы и концерты, а иногда — прямо в один из двух ярко освещенных игорных залов. Достоевский предпочитал Красный зал, интерьер которого был стилизован под Версаль, с девятиметровыми потолками и золочеными люстрами. Сотни газовых рожков заливали светом зеленое сукно рулеточных столов и красный ковер, а в зеркалах, заключенных в золотые рамы, множилась и переливалась феерия красных и зеленых, серебряных и золотых отсветов, придававших залу истинное великолепие.

Люди, которых встречала Анна, съезжались сюда со всей Европы и из-за рубежа. Здесь были состоятельные аристократы и промышленники, художники и писатели — даже соотечественники-романисты вроде Ивана Тургенева и Ивана Гончарова. Тургенев, живший в Баден-Бадене с 1862 года, и сам провел немало часов за игрой в курзале.

В начале романа «Дым» он так описывает казино: «…в игорных залах, вокруг зеленых столов, теснились те же всем знакомые фигуры, с тем же тупым и жадным, не то изумленным, не то озлобленным, в сущности, хищным выражением, которое придает каждым, даже самым аристократическим чертам картежная лихорадка…» Героиня, впервые увидевшая казино, заворожена этим зрелищем:

У Анны Достоевской курзал вызывал сходные чувства — смесь очарования и нравственного отвращения. Ей нравилась элегантность этого места, особенно читальный зал и уютная открытая терраса, где они с мужем часто слушали концерты. Ее поражало, как по-разному люди играют в рулетку, — к примеру, однажды она подметила, что некая русская дама три раза подряд поставила на зеро и трижды выиграла. Анна завидовала изысканно одетым состоятельным гостям, раздражалась на наглых игроков, толпившихся у столов, приходила в уныние при виде местных жителей, пытавших счастье по воскресеньям, чтобы тут же потерять «все свои сбережения, сделанные за трудовую неделю. Как это жаль!»

Именно здесь ее муж совершал свое страшное дело: вел особую жизнь, совершенно для Анны недоступную, — жизнь, в которой раз за разом проигрывал все, что у них было, до последнего гроша.

Раз она не могла его остановить, то решила хотя бы быть рядом, когда он играет, пусть даже в роли сторонней наблюдательницы. Скоро, к ее великому огорчению, это место стало для них чем-то вроде второго дома. Одно дело — читать об игровой страсти мужа в его лихорадочных письмах из Бад-Гомбурга, и совсем другое — видеть все это собственными глазами и переживать почти ежедневно.

Пока он играл, она стояла рядом, держа в руках кожаный денежный мешочек: выдавала ему ровно столько, чтобы он успокоился в данный момент, а остальное берегла. Хотя Достоевский неохотно допускал Анну в игровые залы и часто пенял за эти визиты, он вместе с тем верил, что ее присутствие способно принести удачу.

Однажды в жаркий июльский день она наблюдала, как он ставит на passe (номера от 19 до 36) и выигрывает; как ставит груду серебра на красное и проигрывает; как ставит шесть золотых на последние 12 и выигрывает три золотые монеты и еще несколько серебряных. Тут Анна стала умолять его пойти домой, сказав, что ей скучно, — хотя главной причиной, как она призналась в дневнике, было «уйти с выигрышем хоть раз».

В другой раз она зашла в игровой зал одна — из читальни, где ждала Достоевского, — и тихо наблюдала за ним издалека. С пригоршней серебра в руках он с маниакальным упорством смотрел на стол и крутящееся колесо. «Должно быть, выигрывает», — решила Анна. А значит, пора увести его отсюда, пока не проиграл всё. Она подошла и тронула его за рукав, но его взгляд был прикован к замедляющемуся колесу. Когда он наконец обернулся, Анна ужаснулась:

«Он вышел, но взглянуть на него было просто страшно: весь красный, с красными глазами, точно пьяный». Достоевский резко отчитал ее за то, что она отвлекла его от игры. Он запрещал ей входить в зал без разрешения, считая подобные места опасным искушением для благовоспитанной женщины.

Сначала Анна сказала, что пыталась отделаться от господина, который приставал к ней в читальне. Но когда Достоевский направился туда, чтобы вызвать негодяя на объяснение, — изменила показания: возможно, тот просто хотел расспросить ее о новостях дня. Анна отбивалась от вопросов мужа, пока он не потерял интерес и не успокоился.

Были у них и светлые моменты, но даже их могла омрачить склонность Достоевского к психологическим играм. Однажды днем, когда Анна «лежала на диване, смотрела в стену и думала» — это, как она говорила, «сделалось нынче моим любимым занятием», — Достоевский вошел в комнату бледный и мрачный. Она мысленно приготовилась к худшему, но вдруг его угрюмое лицо озарилось лукавой улыбкой.

— Немного выиграл, — сказал он и показал кошелек.

— Немного? — переспросила она, пересчитывая выигрыш: 46 новых монет (по нынешним меркам почти 6000 долларов) — около трехмесячного дохода для стесненной в средствах пары. — Да тут целый кошелек монет!

Анна понимала, что должна прощать ему эти манипулятивные уловки, так похожие на игры его героев, и радоваться любым мимолетным мгновениям счастья. Вдруг Федор вытащил из-за спины букет цветов, а следом появился посыльный с корзиной ягод и абрикосов. Анна обвила руками шею мужа и поцеловала его. На несколько часов черная туча, нависавшая над ними, рассеялась, уступив место приятному вечеру с угощениями, вином и непринужденной беседой.

«…Можно было надеяться прожить, — писала она, — по возможности, дольше, не нуждаясь». Позднее в тот же день Достоевский снова пошел в казино и проигрался. А через несколько недель почти все 46 новых монет исчезли без следа.