«Я не тащу клиента за уши на небеса». Интервью с христианским психотерапевтом Мариной Филоник

— Давайте начнем с главного вопроса, который сразу приходит в голову: чем христианский психотерапевт отличается от обычного?

— Ко мне обращаются в основном верующие христиане. А для христианина — если он верует по-настоящему, а не просто красит яйца и ставит свечи на Пасху — его вера отнюдь не отдельный довесок в жизни вроде хобби или работы. Если бы религия была для человека лишь одним из многих аспектов его жизни, то ему подошел бы любой компетентный психолог. Вот вы, например, если вам потребуется помощь такого рода, не станете же искать специального психотерапевта для журналистов? А все потому, что журналистика, как и любая другая профессия, — это лишь одна из многих сторон вашей жизни. А вот у верующих все по-другому.

У христианина вера пронизывает всю повседневность; это глубокое ценностное измерение. И тут возникает коллизия: клиент, приходя к психологу, перед которым он, фигурально говоря, сбрасывает свою одежду, предстает обнаженным, хочет, чтобы его поняли в его интимных духовных переживаниях. Он боится, что светский специалист пойдет поперек его ценностей. Верующему нужен человек, который не предложит ему соблазнительных «греховных» рекомендаций, а поймет общий контекст проблемы. В общем, клиент желает безопасности, понимания и глубокого контакта. Но я и сама люблю психотерапевтическую работу с верующими и вообще общение с христианской аудиторией. В этом случае мне нет нужды оставлять свою веру за дверями кабинета.

— То есть спрос рождает предложение?

— Конечно. С одной стороны, есть массовый запрос верующих клиентов на работу со специалистом, с которым они находятся в одном общем смысловом поле, на одной волне. С другой — есть психологи, которые тоже верят в Бога, являются христианами. А потому они понимают специфику ряда проблем, с которыми сталкиваются их единоверцы, особенно хорошо.

Клиент «обнажается» в процессе терапии, и ему критически важно чувствовать, что мы с ним говорим на одном языке. Мы ищем с другим человеком общий дискурс, чтобы чувствовать себя в безопасности в его присутствии.

Конечно, ни один психотерапевт не станет идти поперек ценностей клиента, но он может сделать это просто по ошибке, если не будет разбираться в контексте. А в случае с верующим такую ошибку сделать легко — хотя бы потому, что человек со стороны зачастую не понимает, до какой степени вера регламентирует жизнь христианина.

— А что вы делаете в случае, если вам попадается клиент неверующий или адепт какой-либо другой религии? С ним работается по-иному? Методики применяются другие? Стараетесь ли вы при работе с таким клиентом одновременно проповедовать ему православное христианство?

— Нет, методики все те же. Повседневная тревога, трудности на работе, беды в личной жизни — это же ведь универсальные проблемы. Более того, если мне попадается неверующий клиент, я не ставлю перед собой задачи обратить его в свою веру. И в этом, кстати, мое отличие от некоторых более ортодоксальных коллег, считающих, что главная цель консультирования только одна: привести верующего клиента к исповеди и причастию, а неверующего — к воцерковлению. Для меня это этически неприемлемо. Но такой позиции придерживаются не все.

Бывает, что верующие психологи испытывают внутренние мучения — дескать, я недостаточно хорошо работаю с клиентом, потому что не подталкиваю его к обретению веры, не способствую его приходу в церковь. Но у меня нет такой задачи. Я против того, чтобы тащить человека за уши на небеса. Если я начну делать подобное, то это будет злоупотребление своим положением. Я работаю с людьми, уважая их свободную волю. То же самое пытаюсь внушить и своим студентам.

— Какие научные подходы лежат в основе вашей работы?

— Изначально я выросла из школы понимающей психотерапии Федора Ефимовича Василюка — он был учеником знаменитого советского психолога Алексея Николаевича Леонтьева и духовным чадом известного подвижника и проповедника архимандрита Виктора (Мамонтова), подвизавшегося в латвийской Карсаве. Василюк создал уникальную отечественную школу. С Федором Ефимовичем мы проработали вместе лет двенадцать.

Второй мой «кит» — телесно-ориентированная терапия, которой я училась шесть лет. Сейчас у меня сложилась такая гремучая смесь, эклектика. Раньше считалось, что эклектика в психотерапии — это не комильфо. Сейчас же я полагаю, что теоретические модели нужны только для выполнения конкретной практической функции — обучать и передавать опыт. У меня есть и свои авторские разработки, особенно в области того, как верующему психологу говорить с клиентом о Боге.

— Вопрос про методы. Зачастую верующие, когда психолог или психотерапевт предлагает им медитации, так называемые трансовые техники, от них отказываются. Насколько страх перед ними оправдан?

— Это пустой страх. Ведь мы и так проводим большую часть жизни в измененном состоянии сознания — например, листая фотки в телефоне и улетая в воспоминания. Когда психолог просит вспомнить запах пиццы, съеденной вами в отпуске, он погружает вас этим ровно в тот же транс. Но транс называют «греховным» только потому, что это слово ассоциируется с восточными практиками, с «бесовской» восточной мудростью.

Мне кажется важным разделять психофизиологические механизмы и их интерпретацию. Конечно, если клиенту дискомфортно, я не буду использовать эти инструменты. Но страхи обычно рождаются из непонимания, что это такое. Поза молитвы на коленях используется не только в христианстве, но и во множестве других религий. Станем ли мы из-за этого от нее отказываться?

— С какими сценариями из семейной жизни к вам чаще всего приходят верующие люди?

— В большинстве случаев сценарии семейной жизни у верующих самые обычные. Это миф, будто у искренне верующих людей проблемы всегда какие-то специфические. Если психолог будет утверждать обратное, то это скорее станет свидетельством его личных предрассудков, а не объективной картины. Но в то же время приходится признать и наличие трагических болезненных случаев — их не так много, но они все же бывают, — когда муж-абьюзер злостно пытается манипулировать верующей женой: бьет ее, в то же время апеллируя к пресловутому «смирению». Дескать, «Господь терпел и нам велел», «жена да повинуется мужу своему» и т. д. Терпеть абьюз, как правило, нет смысла, лучше уходить.

Кстати, церковь в своих нормах старается соответствовать реалиям. Если раньше единственным допустимым поводом для утраты браком канонической силы считалась физическая измена, то теперь этот список расширен: в него еще в 1918 году вошли, например, психические расстройства, а в 2000-м — хронический алкоголизм или наркомания.

Конечно, в целом церковь против разводов, но есть мера снисхождения к нашей немощи.

— А бывает, что чересчур авторитарные духовники тиранят своих духовных чад, унижают их, внушают чувство неполноценности?

— Да, случается и такое. Здесь механика та же, что и при любом насилии. Жертва насилия оказывается в изоляции от внешнего мира, берет вину на себя, думает, что она грешна, а батюшка прав. Задача пострадавшего — выйти из изоляции, обсудить это с кем-то вне системы, например со священником из другого прихода. Нужно суметь разглядеть искажение реальности.

Церковь, опять же, отнюдь не требует безгранично терпеть подобные вещи. Есть официальные документы о так называемом «младостарчестве», предупреждающие о таких злоупотреблениях. В них осуждается злоупотребление властью со стороны священнослужителей, когда они занимаются духовным руководством с особым пристрастием, пытаются полностью подчинить себе волю прихожан.

— Как вы работаете с клиентом, если видите, что его понимание религии, веры способствует усугублению его симптомов?

— Я могу попробовать помочь клиенту сделать его понимание веры более осознанным, в том числе для того, чтобы он увидел, к каким последствиям приводят его убеждения. В результате такой работы клиент может как поставить свои убеждения под вопрос, так и, наоборот, еще больше утвердиться в них. Но даже если увижу, что эти убеждения усиливают симптомы, я не буду пытаться его переубедить. Человек имеет право на собственное понимание, собственный путь, свое видение. И откуда я знаю, что оно точно неправильное? Кто я такая, чтобы решать: как точно, как правильно или неправильно? Тем более в вопросах личных отношений с Богом…

Вот, к примеру, случай: клиент несколько лет терпит очень тяжелую ситуацию на работе, но не увольняется, потому что живет в послушании духовнику. А духовник благословляет на этой работе оставаться. И они оба видят в этом важный духовный смысл. При этом нарастает истощение, выгорание, развиваются нарушения сна и соматические проблемы. Или может развиться депрессия — как реакция на постоянный сильный стресс.

В результате нашей работы клиент может, осознав последствия своего выбора, пойти двумя путями. Например, он может переосмыслить свои отношения с духовником и свое отношение к этой работе. Начнет что-то менять или даже уволится. Либо он может, понимая все последствия, еще больше утвердиться в том, что ему важно слушаться духовника — например, потому, что он в этом видит волю Божию. И тогда это превращается для него в «духовное испытание», в «особый духовный путь». Я точно не стану с этим спорить.

— Кстати, а как отличить здоровое религиозное сообщество от деструктивного?

— Классические признаки деструктивного религиозного сообщества сформулированы давно: закрытость от внешнего мира, жесткая регламентация личной жизни (с кем дружить и общаться, как заниматься сексом), демонизация инаковых («только у нас спасение, у всех остальных погибель»). Тут главное — оценивать по плодам.

В то же время нужно отметить, что для одного человека такая жесткость может быть даже поддерживающей, а для другого она разрушительна. Впрочем, в современном православии не так жестко-обязательно быть плотно включенным в сообщество, в жизнь общины. Есть возможность при желании пребывать в одиночестве. Можно прийти в храм и остаться наедине с собой в толпе. В этом тоже есть свобода.

— А приходится ли сталкиваться с проблемой кризиса веры у клиентов?

— Кризис веры — дело совершенно обычное и нередко даже закономерное. Часто религия обеспечивает нам чувство безопасности и ощущение гарантий на будущее. И это нормально — хотеть гарантий безопасности, ничего зазорного тут нет. В церкви есть очень детально простроенная система норм и правил, традиций и обычаев, претендующая на всеохватность. Если человек начинает существовать в этой системе, строго соблюдает посты, праздники, правила, ему начинает казаться, что он теперь живет под защитой некоего силового щита, который хранит его от бед, отражает все невзгоды.

Жизнь в церковной системе не только структурирует бытие верующего, но и снижает тревогу. Подсознание шепчет: «Я все делаю правильно, и это гарантирует мне защиту». Или, например: «Господи, если Ты есть, Ты обязан не допустить, чтобы мои дети умерли». А потом внезапно твой дом посещает трагедия. Умирает близкий человек, или случается тяжелая болезнь, или рушится бизнес. И тут психику человека буквально сносит.

Его уверенность в том, что регламентация гарантирует бытовую безопасность, разбивается вдребезги, действительность «плывет». Бывает, впрочем, что причина кризиса оказывается шире. Времена никогда легкими не были, но сейчас мы живем в особенно трудное — постоянные плохие новости, боевые действия, известия о разного рода катастрофах и бедствиях, гибель невинных, в том числе детей. И бывает, что, глядя на это, человек возопит: «Как Господь такое допустил?!» Но такое обычно случается, когда все эти бедствия коснутся тебя лично. Так-то мы всегда спокойно жили с осознанием того, что в Африке, условно говоря, дети голодают.

— И что делать в случае подобного кризиса?

— Для начала — увидеть, что с тобой происходит. Признать, что ты уже не можешь опираться на старое, а нового, скорее всего, еще нет. Это всегда лежит в основе любого кризиса. Полезно провести ревизию своих оснований веры.

Мы называем себя христианами, но наше понимание веры, религии — оно часто чисто магическое. Мы не можем выдерживать неопределенность. Мы хотим управлять Богом, как язычники, которые совершают подношения своим идолам в расчете на ответные дары.

Вы знаете, мне очень нравится история, которую я вычитала у Юнга. Когда он путешествовал по Америке, то беседовал с вождем индейского племени пуэбло. Тот сказал ему примерно следующее: «Мы живем на крыше мира, мы — сыновья Отца-Солнца, и нашей религией мы ежедневно помогаем нашему отцу совершать путь по небу. Если мы перестанем исповедовать нашу религию, то через десять лет солнце больше не взойдет».

Для нас такая логика кажется странной, но Юнг подчеркивал, что именно это придавало жизни индейцев колоссальный смысл — каждый из них чувствовал себя соучастником поддержания мирового порядка. Даже могущественным белым людям этой привилегии не досталось. Это давало очень мощную психологическую компенсацию — да, пусть мы бедны и угнетены, но нашими усилиями мир спасается. Верующий христианин зачастую рассматривает свою веру под сходным углом. Он, правда, в большинстве случаев не претендует на спасение мира, но считает, что если будет ежедневно выполнять все необходимые обряды, то взамен получит от Господа хотя бы гарантию личной защиты и мирского благополучия. А когда оказывается, что магизм не работает, что подкупить Бога таким образом невозможно, человек буквально может почти сломаться.

— И как поддержать человека в подобном случае?

— Мы можем пробовать быть рядом, помогать проживать то, что есть сейчас, то есть идти вместе в ту правду, которая разворачивается перед ним. Не нужно человека куда-то тащить или говорить «успокойся», мол, это все не так страшно и не так важно. Порой нужно помочь оплакать прежние, уже не действующие опоры. Нужно вместе пройти период горевания, если он есть, проплакать, прожить страдание, чтобы выбраться из ямы боли. Важно честно называть вещи своими именами: да, в свое время ты нашел для себя надежную, устойчивую систему и ехал в ней, как в трамвае, быть может, много лет. Но вот этот трамвай сломался и дальше не идет.

Человеку следует признать новую реальность: то, что работало раньше, перестало работать. И тут важно не вести его куда-то, а просто стоять рядом, чтобы человек не ощущал себя в одиночестве.

Такие клиенты нередко меня спрашивают: «Почему это произошло именно со мной? Почему Господь допустил, ведь я же делал все правильно?» Мне близок ответ: я не знаю. Если я скажу: «Иди ищи Бога в другом месте», это не поможет. Но мы будем подробно говорить о том, что с ним происходит, о его растерянности и беспомощности. Может быть, будем вместе молиться. Иногда нужно просто легализовать его состояние: «Ты раньше чувствовал Бога, а теперь нет — это действительно очень страшно. И да, испытывать страх в таком состоянии — это нормально».

— А может ли потеря смысла из болезни стать этапом взросления?

— Кстати, да, кризис веры способен оказаться и вполне продуктивным. Это как снятие старой рамки. Не исключено, что это Бог намеренно как бы разрушает наших прежних кумиров, идолов и говорит нам, что Он не равен традиции, правилу.

Потеря прежнего смысла вполне способна стать этапом взросления, преддверием осмысления себя, Бога и окружающего мира на новом, гораздо более зрелом уровне.

Но нужно понимать, что на этом свете четких ответов на мучающие нас вопросы нет и быть не может. Философы и богословы тысячелетиями напрягают мозги, пытаясь понять, как соотносятся бедствия, которые сыплются на человеческую голову, с существованием Бога, если мы в Него верим. Существуют те или иные варианты ответов, но их всегда можно оспорить — дискуссия тут бесконечна. А все потому, что теодицея — тема безграничная и люди будут спорить о ней до скончания времен.

— Часто можно услышать: «Бог дал тебе это испытание», «Бог на каждого возлагает крест по силам» или «это по твоим грехам». Как с таким бороться?

— Популярность подобных лютых шаблонов — моя застарелая боль. Я борюсь с этим, как с вирусом. Люди, которые высказывают такие тезисы, искренне думают, что помогают, а на самом деле наносят страдающему человеку новый удар. Причем это же очень старая история — еще друзья Иова, пытаясь объяснить ему причину обрушившихся на него бед, разглагольствовали: да, видать, ты очень сильно нагрешил… За этим стоит все та же фундаментальная причина: мы не можем выдержать наше бессилие, кажущийся абсурд мироздания.

Мы хотим объяснить причину страдания, чтобы символически контролировать его. Человеку невыносима мысль о том, что он как песчинка, носимая всеми ветрами, — и поэтому у него есть потребность в уверенности, что все, что с ним происходит, объясняется его собственными действиями, имеет причину. Нам нужен контроль, гарантии, определенность!

Поэтому, допустим, женщине в состоянии острой душевной боли, только что потерявшей ребенка, могут говорить жуткие вещи про ее грехи. Это формирует поистине чудовищный образ Бога. Я очень злюсь, когда сталкиваюсь с такими вещами. Но если мы поймем, что это просто попытка справиться с личной тревогой, нам будет легче выдерживать подобное безобразие.

— Как вы вообще смотрите на тему греха? Ведь религия говорит о слабости воли, а наука — о детерминизме.

— Да, есть две полярные точки зрения. Согласно одной, мы полностью ответственны за свои действия и за происходящее вокруг нас, потому что это следствие нашей воли и наших свободных решений. В таком случае понятие «грех» имеет ясный смысл: ты свободно выбираешь зло. И есть противоположное воззрение: мы зависимы от тысячи и одного внешнего фактора и поэтому у нас свободы не больше, чем у щепки, влекомой по поверхности ручья бурным течением. В этом случае говорить о грехе не приходится, ибо отсутствует субъект, который свободно грешит. Кому-то это может показаться странным для христианина, но я признаю за детерминизмом значительную правду.

Есть феномен — например, я сорвался и накричал на ребенка, — и есть интерпретация. Я бы разделяла эмоцию, состояние, помысел и поступок. Христос тоже гневался, поскольку гнев — эмоция врожденная.

Но если я мыслю в категориях «свободной воли» и «греха», то говорю: «Ты выбрал зло, ты опять согрешил». Однако в этом мало милосердия. Поэтому я стараюсь докопаться до причины и осознаю, что ты наорал на ребенка не потому, что ты злодей, а потому, что был голоден, устал, не в ресурсе и у тебя совпали еще сто пятьдесят других негативных факторов. В подавляющем большинстве случаев оказывается, что родитель не хотел повышать голос на ребенка, но по каким-то причинам не выдержал. Детерминизм для меня — это дорога к милосердию.

Это ни в коем случае не оправдание агрессии, но понимание: «Ты не хотел орать, но ты не выдержал и теперь раскаиваешься. А теперь давай подумаем о том, как нам сначала поесть, успокоиться и лишь потом идти проверять уроки».

— Так что же, человек бессубъектен, а свобода воли отсутствует?

— Нет, не совсем. В детерминизме присутствует своя правда, но это еще не вся правда, как мне кажется. Точки свободы, думаю, определенно есть, они наличествуют в нашей жизни, но их очень трудно очертить. Доказательств детерминированности человека полным полно, а вот с доказательствами свободы беда… В конечном итоге тут мы упираемся в вопрос существования Бога, который, как я верю, только и может являться единственным источником свободы.

Но все мои личные прозрения на эту тему так или иначе связаны с тонкими интуитивными вспышками, которые очень трудно подвергнуть анализу, а тем более поделиться ими с окружающими. Вообще, говорить о личностном мистическом опыте приходится крайне осторожно, хотя и не возбраняется. Я уже много лет пытаюсь вести дискуссии на эту тему с коллегами. Мне кажется, что настоящая свобода возможна только в поле Бога. Но это не верифицируемо и легко разбивается логическими доводами. Однако наша вера выше формальной логики. Недаром Тертуллиану, одному из выдающихся раннехристианских писателей, приписывали фразу: «Верую, ибо абсурдно».

— Но как тогда вообще адекватно говорить о Боге и свободе?

— Да, правда, это трудно выразить словами, потому что отсутствует тот метаязык, что позволил бы адекватно оперировать столь тонкими понятиями. В свое время Платон метко сказал, что рассуждать о подобных вещах — это все равно, что пытаться судить об огромном мире, когда вся информация о нем, что у тебя есть, заключена в тенях, пляшущих на стене пещеры, в которой ты сидишь. И тут опять же преимущество христианского психолога перед коллегами-атеистами — когда мы работаем с верующими людьми, нам легче найти с ними общий язык на основании сходного духовного опыта, который можно прочувствовать, но так трудно передать словами.

Я стараюсь относиться к этому очень трепетно, бережно. И в некий благоприятный момент могу предложить клиенту помочь использовать его духовный опыт для выздоровления. В каких-то случаях возможна совместная молитва психолога и его пациента, и тогда мой рабочий кабинет превращается в маленькую церковь.

— А как именно вы интегрируете молитву в рабочий процесс?

— Мой учитель Федор Ефимович Василюк подчеркивает важность в работе христианского психолога совмещения как движения по горизонтали (погружения в воды процесса переживания), так и воздвижения вертикали, когда переживание может претворяться в молитву и тем преображаться. Принципиально важным тут является то, что переживание и молитва не оказываются отдельными самостоятельными процессами, а взаимопроникают друг в друга. Переживание как бы питает молитву, а молитва рождается из переживания и преображает его. На практике я учу своих студентов тому, что мы можем идти в молитву с клиентом, только если к этому есть открытость и готовность — и у клиента, и у специалиста. Тут нужна особая чуткость и деликатность, а также доверие и безопасность в контакте.

— Религиозное воспитание детей — это плюс или минус?

— Все упирается в форму, а не в тему. Понятно, что если родители верующие, то они испытывают естественное желание, чтобы их ребенок тоже уверовал, — ничего плохого в том нет. Весь вопрос в методах. Если религиозное воспитание осуществляется из-под палки и насильно — это травма. Если это искренний разговор о том, что дорого родителям, — о личном опыте Богообщения, о важности жизни с Богом, то такое вполне нормально. Проблемы рождаются в способах воспитания, а не в содержании веры.

— Может ли вера дать человеку то, чего не дает светская психология? Это ведь ресурс?

— Да, это ресурс. Это тоже своего рода копинг-стратегия, помогающая справляться с трудностями. Люди утешают себя мыслями «все не случайно», «Бог на моей стороне», «Господь меня поддержит и утешит» — и это часто действительно срабатывает. Многие исследования засвидетельствовали, что верующие в массе своей способны легче переживать некоторые трудности. По правде сказать, мне изыскания такого рода не слишком нравятся, поскольку они подводят нас к рекламному слогану «Бог — это качественная таблетка». Это звучит пошловато.

При этом я допускаю, что Господь в своем милосердии готов быть для нас такой вот таблеткой, помогающей в скорбях. Но важно не превращать Его просто в средство. Хотя наша психика, увы, устроена так, что мы всё мыслим как средство, в том числе и Бога.