Особое мясо во дворце сновидений. 5 необычных антиутопий, которые помогут взглянуть на мир иначе

Ёко Огава, «Полиция памяти»

Что, если однажды из мира исчезнут все розы? Причем запрещено будет даже думать о них: всем придется делать вид, что никаких роз в помине не было, пока сам их образ не выветрится из людских голов. А когда это произойдет — исчезнет что-нибудь еще. Например, духи. Так предметы один за другим будут по необъяснимым причинам покидать мир, а тайная полиция начнет охоту на тех, кто по каким-то причинам запомнил исчезнувшее. Ведь помнить — страшный грех и государственное преступление.

Примерно так выглядит мир романа «Полиция памяти» Ёко Огавы, который вышел в 1994 году, а известен за пределами Японии стал в 2020-м, когда попал в шорт-лист международной Букеровской премии.

Довольно простую идею «ОНИ опять у нас что-то забрали» Огава разворачивает иначе. Те же розы исчезают сначала из голов людей — проснувшись утром, те понимают, что роз больше нет. И лишь затем сами избавляются от их материальных воплощений. А если кто нарушит правило — тут и придет тайная полиция.

То есть это роман не о жесткой подавляющей системе (хотя тайная полиция работает в «лучших» традициях всех особистов), а о жестокой и подавляющей жизни, которая постепенно отнимет у тебя все. И лишь за тобой останется выбор: смириться и забыть — или помнить, рискуя быть наказанным.

Главная героиня романа — писательница, для нее слова, понятия, образы и воспоминания — жизненная среда. И хотя она как раз не из помнящих, зато утраты чувствует сильнее многих: в мире вновь решили забыть о чем-то важном.

В своей притчевости Огава ближе к Гессе и Кафке (хотя разве «Процесс» не антиутопия?!), чем к Оруэллу и Замятину. Но описываемый в «Полиции памяти» мир, где внезапно могут забыть о чем-то (и даже думать об этом запретить), выглядит очень антиутопично. В конце концов, так чаще всего и происходит: люди сталкиваются с запретом и сами делают вид, что все как надо и всегда так было. И какая уже разница, про розы речь или про мифические организованные движения с названиями-аббревиатурами.

Исмаиль Кадарэ, «Дворец сновидений»

В центре исторически недостоверно разросшейся Османской империи (кратко говорится про некие провинции на Азовском море, например) стоит Табир-Сарай, он же Дворец сновидений — здание совершенно особой службы, занятой трактовкой снов жителей всей огромной страны. Сны, конечно, читают исключительно во благо государства: по ним можно предсказать угрозы для власти, обнаружить проблемы подданных, подготовиться к возможному мятежу или избавиться от неугодного вельможи.

Главный герой, Марк-Алем, член древнего албанского рода, едва ли не самого влиятельного (после монаршего, разумеется) во всей империи. Его дядя — великий визирь, а сам он — новичок в том самом Табир-Сарае, где под покровительством высокопоставленных родственников быстро делает карьеру, даже не успев разобраться в устройстве службы. Вот только странный сон про быка и мост, который попадается ему в начале карьеры, оказывается направлен против его собственной семьи.

Одного того, что страной правят при помощи субъективных трактовок туманных сновидений (никаких сверхъестественных сил в книге нет), хватило бы, чтобы зачислить роман албанца Исмаиля Кадарэ в антиутопии.

Дворец сновидений погружает своих сограждан в сюрреалистичный мир, где можно ждать расплаты за то, что приснилось незнакомому тебе человеку на другом конце страны, — «ужасная власть отсутствия фактов», как говорит про это визирь.

Но Кадарэ не поскупился и на другие образы. Например, на слепых, которые когда-то добровольно отдали глаза, попав в категорию тех, кто может сглазить султана, — и теперь просиживают в кофейнях государственную пенсию.

Кадарэ заходит в область политического с самой народной стороны: решения принимаются кем-то и где-то, их причины непонятны, но никто не бунтует, ведь «они там лучше знают». И чем в таком случае трактовка сновидений отличается от работы политологов и политтехнологов, которые формируют государственную повестку исходя из так называемых опросов, субъективных наблюдений и домыслов?

Бусейна аль-Иса, «Хранитель мировой поверхности»

Привычная антиутопическая картина выглядит примерно так: подавляющее государство, заботясь о счастье подданных, вводит тотальную цензуру, в том числе книг, чтобы никто, не дай бог, не прочел ничего неправильного, не задумал недоброго и не ощутил непривычного. Но в чем заключается сама цензура? Что, если цензору строго-настрого запретят разбираться в смысле произведений и интерпретировать его, но скажут следить лишь за тем, чтобы в книгах и не было никакого второго, подноготного смысла?

Герой романа писательницы из Кувейта Бусейны аль-Исы — именно такой цензор, главный «хранитель мировой поверхности», задача которого следить, чтобы ни в одной книге автор не попытался сделать эту поверхность чуть глубже, ведь сохранение плоскости, одномерности языка — главный государственный приоритет.

Как любой порядочный цензор из антиутопии (привет Рэю Брэдбери), главный герой сам становится читателем (это слово тут произносят с неким ужасом) и поддается главному греху — интерпретации.

Особый интерес роману добавляет место его написания. Бусейна аль-Иса сама много лет боролась с цензурой в Кувейте: только с 2014 по 2020 год в стране запретили более 4 тысяч книг, в основном заграничных (например, «Собор Парижской богоматери» Гюго и «Сто лет одиночества» Маркеса).

Затем в Кувейте внезапно отменили предварительную цензуру — правда, книги, якобы оскорбляющие мораль или религию, никто не сделал законными, ответственность за их содержание переложили на издателей, но и этого хватило, чтобы в стране стало гораздо проще издавать литературу. И уже на следующий год сама аль-Иса попала в шорт-лист американской Национальной книжной премии в разделе иностранных романов.

Описанное влияние на граждан через язык не ново (вспомним оруэлловский новояз), но вот идея отказа от любых сложных смыслов (зато в мире романа радостно одобряют книги по саморазвитию в духе коучей из запрещенной соцсети) злободневнее. Аль-Иса фактически показывает мир, в котором любую литературу свели до уровня популярных постов в интернете — попроще, попонятнее, ничего заумного. И это вполне устраивает большинство, не правда ли?

Агустина Бастеррика, «Особое мясо»

Новый вирус поражает всех животных планеты. Все домашние питомцы подлежат убою, как и выращиваемые на фермах животные. Есть их больше нельзя, но человеческий организм жаждет заветных протеинов, а вкусовые рецепторы — сочных стейков. И тогда…

Думаю, нетрудно догадаться, про какое такое «особое мясо» идет речь в романе аргентинки Агустины Бастеррики. Нет, люди не превратились в охотников-каннибалов, как в «Дороге» Кормака Маккарти, они лишь стали выращивать себе подобных на убой. Но подобных ли?

Это, вероятно, главный вопрос «Особого мяса». Можно ли съесть homo sapiens, если он изначально был выращен как скот и предназначался для производства корма? И чем такой человек отличается от выращенной на убой коровы?

В мире, где главный герой работает на ското(человеко)бойне, никто не говорит про каннибализм. Люди делают вид, что ничего такого не происходит: мясо — это просто мясо, никто же не представляет себе кудахчущую живую курицу, выбирая в магазине куриное бедро по акции, правда?

В центре романа две проблемы. Во-первых, спешизм, представление о том, что одни биологические виды ценнее других. И то, как это представление разваливается, стоит людям лишиться говядины и курятины. Ведь если можно есть одних — почему нельзя других?

Во-вторых, старательное отстранение от правды. Персонажи тут изо всех сил делают вид, что ничего такого не происходит. В испаноязычных странах даже начинают называть блюда из человечины по-английски, чтобы выстроить дистанцию побольше. Закрывать глаза на правду — обязательное условие для антиутопии, человек не может знать, признавать и говорить, что ест другого человека, и не сходить при этом с ума. А вот если убедить себя, что ничего не видишь, то и газовые камеры за колючей проволокой по соседству покажутся всего лишь заурядным элементом окружающего быта.

Валерий Вотрин, «Логопед»

Граммар-наци победили: за несоблюдение языковых норм введена уголовная ответственность, а новой аристократией стали логопеды. Правила орфоэпии стали важнее конституции, на селе земские логопеды пытаются исправить произношение у темного народа, в городах лютует ломилиция, а картавым и шепелявым требуется перековка, прежде чем они войдут в ряды правящей партии.

Главный герой — потомственный логопед, оказывается из либералов (либелалов, как их назвали бы старательно нарушающие нормы языка борцы за свободу речевого аппарата) и пытается сломать систему изнутри. Сам сюжет, с его сектой свидетелей языка как бога и героем, как полагается, своим среди чужих и чужим среди своих, не выходит за рамки привычной антиутопии — большего внимания заслуживает сам мир, в котором разворачивается действие.

Вотрин разбирает идеологию как таковую, показывая, что, будучи возведенной в ранг объекта поклонения, любая мысль становится ужасна. И тут уж неважно, идет ли речь о защите прав меньшинств, построении коммунизма или правильном произношении буквы «р».

Любую, даже самую прогрессивную партию, настаивающую во что бы то ни стало на своей правоте, рано или поздно неминуемо ждет застой, perestroika и распад.