Женские тюрьмы для знати: как в Новое время девушек принудительно отдавали в монастыри и что с этим можно было сделать

Почему дочерей отдавали в монастыри

В католической Европе раннего Нового времени у знатных семейств и богатых людей существовал обычай отдавать в монастырь дочерей, которым не могли (или не хотели) обеспечить приданое. Особенно широко это было распространено в Италии: в Венеции XVI века, по некоторым подсчетам, монахинями становились 60% благородных женщин, а в Милане веком позднее их было около 75%. В одной семье в монастыре могло быть три или четыре дочери — их нередко милостиво отправляли в одно место для утешения.

Для семьи это было в первую очередь бизнес-решение: дети, принявшие постриг, исключались из линии наследования, что позволяло сохранить целостным семейное состояние.

Вступая в монастырь часто еще в детском возрасте, монахини должны были до конца жизни оставаться за его стенами. После Тридентских реформ католической церкви середины XVI века женские монастыри стали полностью закрытыми — монахиням больше не позволялось выходить в город, чтобы, например, навестить родных или поухаживать за больными. Дабы затворницы не общались с посторонними, окна и двери монастыря были замурованы, а любые визиты, особенно мужчин, допускались лишь при строгом контроле.

Положение постриженной против ее воли женщины было безысходным. У миланского писателя Грегорио Лети можно прочесть такой плач монахини: «Бедная, несчастная монахиня не находит утешения и томится заживо в гробнице (смерть тем более жестокая, что она переживает ее будучи живой), подвергаемая тысяче мучений и гневу других сестер».

Особенно угнетающей для многих женщин была греховность недобровольного монашества. От ухода из монастыря же их удерживали угрозы родственников и страх осуждения. Поэтому, как пишет один анонимный автор, они оставались в монастыре, но вели себя не как подобает монахиням, а «хуже солдат».

У монахинь-патрицианок материальные условия были лучше, чем у их товарок, а жизнь — несколько свободнее, особенно если это была богатая обитель. Их покои обставлялись за счет семьи и затем нередко передавались следующему поколению. Поскольку монашеский устав запрещал владение собственностью, ее записывали на аббатису, которая передавала ее обратно на правах пользования. Благородные дамы занимались престижной работой — были казначеями, библиотекарями, алтарницами и т.д. В монастыре с ними жили служанки, тоже подчинявшиеся уставу.

Католическая церковь осуждала и запрещала недобровольное монашество. По Тридентским правилам, юноши и девушки, желающие вступить в монашескую жизнь, должны были быть старше 16 лет, а между их обучением и окончательным вступлением в религиозную общину должно было пройти не меньше года. Впрочем, в реальной практике они зачастую игнорировались. Для монастыря папа римский далеко, а власть имущий родитель, настоятельно просящий принять своего отпрыска, — прямо здесь.

Patria potestas («власть отца») — укорененная в обычае безраздельная власть отца над детьми — бросала вызов папскому авторитету, возможно, в большей степени, чем независимо настроенные правители. В каноническом праве даже существовала категория «почтительного страха» перед родителями.

Принудительный постриг не был бы распространенным, если бы у женщин было больше прав, а власть мужчины — главы семейства не была абсолютной. В своем известном трактате «О преступлениях и наказаниях» (1764) правовед Чезаре Беккария писал, что общество из 100 000 человек состоит из 20 000 мужчин и 80 000 рабов.

В семьях отцам принадлежала полная власть над детьми, а они, «приученные с малых лет к покорности и страху», должны были «приносить себя в жертву пустому идолу, именуемому „семейным благом“». Монашество было удобно и семьям, и обществу: патриарх Венеции Джованни Тьеполо признавал, что монахини приносили «дар своей свободы Богу, отечеству и семье».

Родители часто не придавали значения желаниям детей. Как писал епископ Марко Баттальини, отцы «принимают решения, словно взвешивают рыбу или перебирают яблоки, предписывая без права обжалования, что один будет священником, другая — монахиней, один — монахом, другой — вечным слугой в доме; эта дочь выйдет замуж, тому сыну найдут жену». Это исключало теплые чувства между родными, но доктрина почитания старших была слишком удобна в организации семейных финансов.

В монастырь определяли как младших, так и старших детей, включая сыновей, однако, разумеется, у последних было гораздо больше вариантов жизненного пути, чем у девушек. Известно много случаев пострижения в монашество детей от первого брака после того, как их родитель вступил в брак повторно, чтобы оставить наследство второй семье.

Монастырь был простым и недорогим способом избавиться от ребенка, которого считали интеллектуально неразвитым или неприспособленным к жизни. Другим поводом для ухода в монастырь была война: так многие молодые люди избегали солдатской службы, но впоследствии немалая часть из них не выдерживала монастырской жизни и бежала сражаться.

«Страх и трепет»: способы принуждения

Неужели девушки, которых готовили к монашеству, не сопротивлялись? Конечно, сопротивлялись, но давление родителей было гораздо сильнее. Как правило, им удавалось привести дочь к послушанию. На нее оказывалось серьезное психологическое давление, которое прекращалось только после того, как она принимала монашество. Ей грозили полным отстранением от семьи, что означало мрачное будущее, ведь она не могла устроить свою жизнь без родственной поддержки: для девушек из состоятельных семей было немыслимо зарабатывать на жизнь своим трудом.

К примеру, четырнадцатилетнюю Теодору Ферриоль из Валетты (Мальта) к монашеству принуждала ее мать Флоринда, совершенно «глухая к ее мольбам и уговорам». Когда Теодора отказалась вступать в монастырь, Флоринда стала угрожать ей, что «…она больше не будет считать ее своей дочерью и будет относиться к ней как к рабыне». Уже согласившись на монашество (при условии, что с ней будет ее сестра), Теодора затворилась в своей комнате и отказывалась от еды и лекарств. Она приняла обет в 1690 году, когда ей было 16, а около 1704 года (!) узнала, что принуждение матери давало ей право оспорить свой постриг.

Здесь нужно обсудить, как монахиня могла вернуться в мир.

По существующим правилам, можно было освободиться от обета в течение первых пяти лет после пострижения. По истечении этого срока монахини должны были обращаться к папе римскому. Обычно основанием для прошения о «восстановлении в первоначальном положении» были нарушения канонических требований: недобровольный постриг, постриг до 16 лет, принятие в монастырь внебрачных детей, наличие предков, которые были не христианами или еретиками, и т.д.

Папа передавал прошение о выходе из монашества в Священную Конгрегацию Собора, которая направляла дело обратно в диоцез заявительницы, чтобы выяснить правдивость заявления. Местный епископ проводил расследование, в ходе которого опрашивалась сама просительница и свидетели: родственники, слуги, монахини и т.д. Затем результаты этого разбирательства переводились на итальянский и отправлялись снова в Рим, где принималось решение.

Священная Конгрегация имела репутацию справедливого суда, однако Теодору Ферриоль от обета она не освободила.

Из показаний свидетелей мы знаем, что родители использовали психологическое устрашение вместе с физическим насилием. Также они, как правило, ограничивали общение дочерей с родственниками, которые могли помешать их заточению или обеспечить средства для вызволения из монастыря. Для полной изоляции девушек могли отправить в дальний монастырь.

Родриго Магальяэш из португальского диоцеза Элваш решил во что бы то ни стало отдать в монастырь двух своих дочерей — Луизу и Марию, которым был 21 год и 16 лет соответственно. Представление об их отце дают его слова о том, что, откажись его дочери от монашества, «им пришлось бы облачиться во вретище и скитаться по миру, где они никогда больше его не увидят».

Как-то осенью 1671 года Родриго сказал Луизе и Марии, что семью пригласили на свадьбу в испанском городе Бадахос, который находился прямо через границу от Элваша. Когда они оказались в Испании, Родриго сдал дочерей в монастырь Святого Онуфрия, оставив отеческий совет не бежать, чтобы «не напороться на острие его меча». Сестры сопротивлялись своему пострижению; против этого была и их мать, и некоторые монахини, однако девушки все же приняли обеты — во многом из-за того, что были одни в другой стране.

В 1694 году, через 22 года, они подали прошение о диспенсации от монашеских обетов. Расследование по их делу заняло годы. Согласно показаниям монахинь в 1700 году, Родриго Магальяэш мог иметь особые причины добиваться заключения дочерей в монастыре — он говорил, что от этого зависели его «репутация и доброе имя». Намеки свидетелей позволяют сделать допущение, что семья Родриго могла быть из недавно перешедших в христианство иудеев, что он хотел скрыть. А для Луизы и Марии расследование закончилось освобождением от монашества — через 30 лет после посвящения.

Страх перед родителями не ослабевал после принятия монашества, поэтому многие девушки решались подать прошение только после их смерти. К этому времени пятилетний срок (о котором большинство монахинь не подозревало) обычно давно проходил, поэтому им нужно было найти в себе мужество, заручиться моральной поддержкой и необходимыми связями и средствами, чтобы подать апелляцию, а затем вести судебный процесс на протяжении долгого времени.

Разумеется, чаще всего им приходилось иметь дело и с интригами монахинь.

Какую роль монахини играли в принуждении к постригу, показывает история Антонии Арельяно и ее сестры Инес. Они были родом из Орана — испанского анклава на побережье Северной Африки. В 1702 году, когда Антонии было 14, а Инес — 13, отец отдал их на обучение в монастырь в Малаге, на юге Испании. Первоначально обе сестры не хотели покидать Оран и становиться невестами Христа, но Инес довольно быстро примирилась с монашеством, тогда как Антония никогда не переставала протестовать против этого. С самого начала пребывания в монастыре она пыталась связаться со своей тетей в Гранаде, но Инес мешала сестре, перехватывая ее письма. Когда Антония говорила с посетителями в монастырской приемной, Инес и другие члены монашеской общины находились поблизости и подслушивали, что делало невозможным откровенный разговор.

Ко времени принятия пострига Антония находилась в столь удручающем психическом состоянии, что монахини заподозрили у нее одержимость дьяволом, провели над ней обряд экзорцизма и заперли в кладовой. С одной стороны были монахини, которые говорили Антонии, что если она не примет постриг, то легион демонов унесет ее в ад, с другой — друзья отца, которые угрожали выбросить ее за борт «как наживку для рыб». Не имея другого выхода, Антония приняла постриг в 1705 году. Она смогла покинуть монастырь только через 12 лет, пройдя многочисленные комиссии, чтобы получить освобождение от монашества.

Арканжела Таработти против отцовской тирании

Венецианка Елена Кассандра Таработти (1604–1652) выросла в семье с восемью братьями и сестрами. Ее отец был купцом, а мать — дочерью ювелира. Хотя Елена была старшей дочерью, она была слабого здоровья и хромала, поэтому, когда ей было тринадцать, ее отдали в монастырь Святой Анны. Через несколько лет она была пострижена в монахини и приняла имя Арканжела. Еще двое ее сестер, не выйдя замуж, после смерти родителей нашли прибежище в монастыре.

Арканжела Таработти была далека от образа богобоязненной Христовой невесты. Она переписывалась с писателями, учеными и политиками в Италии и за ее пределами, читала запрещенные книги и написала около дюжины сочинений, семь из которых были опубликованы. Среди ее корреспондентов были дож Венеции Франческо Эриццо, великая герцогиня Тосканская Виттория делла Ровере, покровительница писательниц, члены Академии дельи Инкогнити, включая ее основателя Джованни Франческо Лоредана, посол Франции в Венеции Николя Бретель де Гремонвиль, астроном Исмаэль Буйо и другие.

Корреспонденция Таработти была прямым неповиновением церкви, но ее сочинения были и вовсе бунтарскими. Соединяя в них страстную инвективу, литературную критику и политический манифест, она выступала против жестокости монастырского заточения женщин и женоненавистничества, которое ему виной. Ее тексты автобиографичны: хотя Арканжела остригла волосы и носила монашеское облачение, она не смирилась с неволей.

Ее первым произведением был «Монастырский ад», раскрывающий трагизм жизни насильно постриженной монахини. У нее впереди одни лишения, в то время как ее сестры получат приданое для замужества и не будут ведать горестей. Ей с рождения внушали, что ее предназначение — принять обет, и она слишком поздно поняла, что была обманута родителями и монахинями. Арканжела язвительно пишет: «…монахини знают, что обитель — это проклятый ад, но описывают ее как место райских наслаждений. Они искусно заменяют правду ложью, … убеждая, что за стенами обители нельзя найти счастья». В действительности монастырская жизнь ближе аду Данте — отсюда тоже нет спасения, только над вратами монастыря нет надписи «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Для несчастной девушки последним рубежом становится церемония посвящения. Это символические похороны, на которых будущая монахиня произносит заупокойную по самой себе.

В своем следующем и самом важном труде «Отцовская тирания» Таработти выходит за стены монастыря — это системная критика патриархального общества. Жизнь женщин («невинных, любящих, доверчивых, уязвимых женщин») в ад превращают мужчины (и Арканжела не могла бы быть более откровенной в своих чувствах к ним). Все мужчины — пособники в притеснении женщин, потому что считают их фундаментально отличающимися от себя.

Вера в женскую неполноценность, непостоянство, отсутствие интеллектуальных задатков и, как следствие, потребность в мужском руководстве — вот причина, по которой женщины лишены дарованной им Богом свободы воли. Мизогиния появилась одновременно с человечеством. Все началось с Адама, который сорвал запретный плод, но обвинил Еву, «став главной причиной нашего [женщин] несчастья».

Библейская история об изгнании из рая всегда использовалась как неоспоримое доказательство врожденной порочности женской природы, но Таработти дает иную ее интерпретацию. Ева гораздо менее виновна в грехопадении, чем Адам, — она впала в грех из-за своей наивности, тогда как Адам сделал это сознательно.

Писательница видит в Еве первую в длинной череде женщин, которые, подобно Арканжеле, были введены в заблуждение злом, маскирующимся под добро. Более того, Ева была совершенством, которое Бог сотворил, когда его не удовлетворил Адам.

«Бог любит всех своих созданий, но в особенности женщину, а затем мужчину, даже если он этого не заслуживает. … Творец любит его так, как может любить только Бог».

В этом теологическом экзерсисе Арканжела полемизирует с авторами, которые, следуя за Аристотелем, описывали женщину как «несовершенное животное» (тогда как мужчина — «совершенное») или «неудавшегося мужчину».

Таработти не раз возвращается к концепции «совершенного животного» — почему бы не использовать против неприятеля его же оружие? Так, в одном нелестном пассаже она подмечает странное противоречие мужчин: они, «у кого на лице растут волосы, … а облик непригляден», изо всех сил стремятся уподобиться «неразумным зверям, которым природа дала рога. Они усердно отращивают волосы на лице именно в форме рогов, чтобы иметь над ртом, если не на голове, знак, который отличает их как совершенное животное».

Но Таработти не нуждается в развернутых метафорах для характеристики своих угнетателей. Наименования льются сами собой: они «тираны, мучители, предатели и лицемеры», а еще — «уроды природы», «христиане по имени, но дьяволы по делам», «не мужи, а звери». Очевидно, это шло из самой глубины души.

Арканжела была хорошо знакома с враждебными женщинам идеями и полемизировала с ними. Например, в «Антисатире» («Ответ на сатиру о пристрастии женщин к роскоши») она защищала право женщин следовать моде.

Женщинам, писала она, виднее, как им одеваться. Так, длинные сережки до плеч, вызывающие вопли венецианской богемы, лучше «открывают уши» для слова Божьего, а высокие ботинки шопены позволяют не только не испачкать платье, но и возвышаться над мужчинами.

«Антисатиру» оценили немногие. Таработти даже заподозрили в том, что она не была ее автором — якобы здесь стиль слишком отличался от «Монастырского рая», другого ее сочинения. Мужское литературное сообщество могло принимать женщин, но в то же время, по словам Арканжелы, с трудом признавало, «что женщины умеют писать без их помощи». Писатели причинили женщинам едва ли не больше всего вреда — теоретизируя насчет их ограниченности, упрекая их в невежестве и при этом не давая учиться.

Таработти искала их признания, но эту цеховую этику не разделяла. Она критиковала даже влиятельнейшего Джованни Лоредана, опубликовавшего ранее два ее сочинения. Это «чудо вселенной, солнце, чьи лучи добродетели ослепляют нас», был одним из тех, кто «обвинял нас ни по какой иной причине, кроме зависти, ведь, раз они не могут возвыситься над нами своими заслугами, они делают это с помощью слов».

Таработти считала, что женщины имеют равный с мужчинами интеллектуальный потенциал. Она напоминала, например, что во времена раннего христианства среди последователей Иисуса женщины занимали видное место несмотря на патриархальность иудеев. Если уж это было возможно в Палестине полтора тысячелетия назад, то и сейчас женщины должны играть более заметную роль.

Вполне предсказуемо, что самый острый труд нашей героини, «Отцовская тирания», не мог быть опубликован ни в Венеции, ни в Италии. Он был издан в 1654 году в протестантском Лейдене, а в 1660-м католическая церковь включила его в Индекс запрещенных книг.

Цензоры сочли многие заявления писательницы кощунственными и оскорбительными для церкви и опасались, что после чтения книги молодые женщины не захотят вступать в монастыри. Один из посылов «Отцовской тирании» в том, что желание женщины распоряжаться своей жизнью не означает стремления к вседозволенности (как это обычно говорилось), — и это было слишком опасно.