История вампиризма: как упыри стали кровопийцами

В ранних немецких отчетах «вампира» часто называли Blutsauger — «кровосос», или «пиявка». Эти слова были буднично встроены в тексты рапортов, перечислялись через запятую или с помощью союза oder. Понятное дело, вопросами семантики и лексикографии никто из писавших отчеты не занимался. Вот и Глазер, первый инспектор Медведжи, чтобы избежать словарного хаоса, использовал лексемы Vambyres, oder Bluthseiger.

Его перевод устных свидетельств был доведен, казалось, до автоматизма: создается впечатление, будто он и не переводил, а записывал все под диктовку, включая и термин vambyres. Точно так же, ничего не добавляя от себя, и другие габсбургские чиновники без прикрас перекладывали на свой язык то, что им рассказывали свидетели — жители маленьких городов и деревень.

Как можно предположить, в местах первых вспышек вампиризма наравне со словом «вампир» использовались и другие, названные выше и так или иначе связанные с кровью.

К примеру, в словенском языке слово pijavica также означало и возвращенца. Кто знает, может, именно это породило привычный нам ассоциативный ряд: раз местные жители называют нежить вампирами, а слово «вампир» означает то же, что и «пиявка», следовательно, вампиры сосут кровь.

Впрочем, отчасти так оно и было: люди поднимали из могил опухшие тела, красновато-коричневые, будто наполненные кровью, словно пиявки. Что им оставалось думать? Эта центральная аналогия вампир-кровосос, должно быть, навеяна именно посмертным увеличением объема тела, которое обнаруживали после вскрытия могилы, а не тем, что кто-то и в самом деле видел мертвеца, сосущего кровь у живого человека.

Связь между трупами и пиявками встречается уже в древнейших текстах. Бестиарии того времени не обходятся без упоминания пиявки, что, вероятно, имеет отношение к лечебным кровопусканиям и вере в их исцеляющую силу.

Однако это предположение не стоит считать единственно верным, учитывая еще и то, что не во всех контекстах, относящихся к вампирам, встречается отсылка к кровососущему кольчатому червю. Наконец, нельзя исключать, что мостом от «пиявки» к «вампиру» явилось представление о жадном человеке, ростовщике. К тому времени в немецком языке уже несколько столетий подобных людей называли «кровопийцами». Конечно, в метафорическом смысле.

Словом, кровь в этой истории, с одной стороны, имеет отношение к делу, с другой — нет. Особенно озадачивает то, что, когда местные жители рассказывали о встрече с нежитью, они почти никогда не упоминали сам факт забора крови. Другими словами, в свидетельствах нет сведений о том, что какой бы то ни было мертвец присасывался ртом к шее живого.

До литературной обработки этого нарратива в XIX веке предметом атаки возвращенца была грудь. Изредка — пальцы. Чаще всего — горло. Но не шея. Жертвы заявляли, что нечто пыталось задушить их и раздавить.

Им, лежащим в кровати под гнетом страшной нежити, казалось, будто из них не то чтобы выпивают кровь — настоящую, горячую, красную, что позже припишут литературному вампиру, — а забирают у них дыхание, которое, по общему мнению, являлось воплощением души и в целом всех жизненных сил.

Таким образом, жертва оставалась не обескровленной, а скорее лишенной жизненной энергии. Будто это «высасывание крови» было на самом деле вытягиванием духа. Да еще и на расстоянии. Нечто вроде симпатического действия, похожего на то, как колют иглой куклу вуду, нанося вред человеку, кого такая кукла воплощает.

Парадоксально, но в понимании этого контекста нам могут помочь слова Фрэнсиса Форда Копполы, режиссера фильма «Дракула» по роману Брэма Стокера (1991):

Итак, перед нами вампир — «поглотитель жизни». Может ли этимология пролить свет на это его качество? К сожалению, не особо. На самом деле, несмотря на то что после Медведжи в одночасье «вампирами» стали называть почти всех оживших мертвецов, до сих пор неясно, откуда возникло это слово.

Первое известное упоминание его наиболее вероятного предка, упыря, датируется 1047 годом и встречается в русской летописи, переписанной в конце XV века и содержащей перевод ветхозаветной Книги пророков. В колофоне священнослужитель (поп) именует себя Упырь Лихой. Сейчас мы это понимаем примерно как «хитрый, коварный» упырь, но в те времена это определение, без сомнения, означало что-то другое. Но что?

Историки и филологи — особенно в последние десятилетия — пролили реки чернил над этим упырем, изучая его происхождение по разнообразным словоформам (их набралось около двадцати). Можно предположить, например, что, называя себя в уничижительном тоне, поп использует словосочетание «упырь лихой» в значении «пьющий», «опухший от выпивки», «нечистый». Или же он отсылает воображение читателя к тому, как будет выглядеть его труп, — «неразложившимся», «тем, что никогда не станет прахом».

А возможно, суть в том, что эта лексема содержит праиндоевропейский корень со значением «летать». И тогда смысл фразы полностью меняется.

Иные исследователи считают, что в те времена «Упырь» был обычным именем собственным. Если отбросить уверенность в том, что прошлые изыскания хоть как-то приблизили нас к верному ответу, то мы поймем, что нам еще предстоит сделать множество открытий. И предложить множество интерпретаций.

Среди прочих есть и такие исследователи, кто, несколько меняя угол зрения, выдвигает гипотезу о том, что «упырь» — это славянизация прототюркского слова, содержащего корень *ub-/*ob-, который создает семантическое поле, связанное с прожорливым, жадным заглатыванием чего-либо. Исторически этот корень нашел свое воплощение также в черкесском obur — так называют ведьму, злое существо, находящееся в отношениях с чертом. Самое раннее свидетельство о ней относится к 1666 году.

Об этом повествует и османский путешественник, историк, писатель Эвлия Челеби. Конечно, трудно сказать, насколько можно доверять его записям — все же нередко путешественники, увлекаясь небывалыми историями, услышанными от местных, так живо вплетают их в рассказы о собственных путешествиях, что отличить правду от вымысла зачастую бывает непросто. Однако Челеби, без сомнения, бывал в землях черкесов, и вот что он пишет:

Там, на улице, Челеби увидел, как «с одной стороны летели абхазские обуры — верхом на огромных выкорчеванных деревьях, на глиняных кувшинах, коврах, повозках и т. д. С другой стороны обуры летели на рыбацких лодках, на тушах лошадей, волов и верблюдов. Черкесские на абхазских — все взъерошенные, разъяренные, сыпящие громом и молниями. Из глаз их, носов и ушей летели огненные лучи, а на пасти и вовсе страшно взглянуть — такие у них острые торчащие клыки. Страшная битва продолжалась шесть часов. И высасывали они друг у друга кровь, и падали они с неба. Если быть до конца точным, то их было по семь с обеих сторон. Двух абхазских обыров сожгли сами жители села».

Обыр, добавляет Эвлия Челеби, может быть и живым, и мертвым. Правда, когда ведьма жива, ее очень трудно отличить от обычной женщины, пока она не проявит свою природу.

Описание османского путешественника заставляет вспомнить об онтологическом представлении о болезни, о котором мы говорили в связи с мороями.

В любом случае в таких обстоятельствах принято было звать признанного «охотника за обырами» — как правило, пожилого человека, способного отправиться в соседние деревни на поиски ведьмы. В конце концов ее ловили, и на третий день она признавалась в своих злодеяниях. Тогда в нее вонзали кол, а ведьминской кровью омывали лицо пострадавшего. После такого он, кстати, скоро шел на поправку (вспомните, как в Медведже рассказывали, будто Стана и Арнольд Паоле натирались кровью вампира).

Ритуал кровавого жертвоприношения для исцеления больных также встречался и в соседней Мегрелии, или — иначе — Мингрелии. Другими словами, в каждой подобной истории, какой бы оригинальной она ни была, речь идет об особого рода персонажах — будь они мертвые или живые, — которые, однако же, способны вернуться с того света, чтобы поедать плоть людей, пить их кровь и лишать их жизни. Что ж, образ вампира, сосущего кровь, в некотором роде составлен.