Дом грез. Как один французский философ между войн строил жилище, которое невозможно разрушить
Жить повсюду, нигде не замыкаясь в четырех стенах, — вот девиз того, кто мечтает о доме.
Гастон Башляр — французский философ, который играючи подружил строгую науку и полет фантазии. Он сидел в пыльных библиотеках, а затем смело нырял в мир грез, как в бассейн с шариками, — и получил за это Орден почетного легиона. Башляр жил в эпоху, когда мир был похож на непрекращающуюся адскую вечеринку: две мировые войны, слом старых порядков, эпидемии, бедность и разруха. Но вместо того чтобы отворачиваться от ужасающей реальности, философ решил ее сначала переосмыслить, а затем и вовсе пересобрать. Только не с помощью политики, экономики или военной мощи, а через силу слова и воображения. Рассказываем о том, как по Башляру сконструировать личное пространство, в котором будет уютно и интересно жить.
Гастон Башляр родился в местечке Бар-сюр-Об в Шампани — настоящей провинциальной дыре, окруженной холмами и виноградниками, чтобы оттуда было еще сложнее выбраться. Семья богатством похвастаться не могла: по одним источникам, отец Башляра делал обувь, по другим — держал табачную лавку. В любом случае, с детства было понятно, что всего в жизни придется добиваться самостоятельно и с большим трудом.
Поэтому, получив среднее образование, будущий философ переезжает в Ремирмон и, очарованный изобретением телеграфа, устраивается работать почтовым служащим. Эта должность вскоре начинает приносить ожидаемо стабильный заработок. Он самостоятельно изучает физику, математику, химию, много читает (что вы вообще знаете о работниках почты?), а через два года отправляется в Париж, чтобы работать там комиссаром почтового управления и заодно поступить на научный факультет в лицее Сен-Луи.
В 1912 году Башляр получает заветную математическую степень и женится на молодой школьной учительнице Жанне Росси, но дальнейшую счастливую жизнь судьба решила притормозить: начинается Первая мировая.
Вчерашний жених мобилизован и больше четырех лет проводит в аду на передовой, за что получает «Военный крест» — награду за подвиги в бою.
После войны Башляр навсегда завязывает с почтово-телеграфной карьерой и вместе с женой возвращается в городок своего детства, чтобы тихо и спокойно заниматься преподаванием в колледже. У супругов рождается дочь Сюзанна, и это последняя радость семейной жизни, которую суждено пережить Башляру: менее чем через год Жанна умирает от туберкулеза. С тех пор он сам будет растить дочь (которая, кстати, тоже станет философом) и больше никогда не женится.
Судьба, похоже, решила устроить Башляру настоящий челлендж на выживание, придумывая ему все новые и новые мытарства, однако он не только не сдается, но как будто физически начинает ощущать скоротечность времени и врывается в научный мир даже не на третьей скорости, а на восьмой.
В год похорон жены уже становится лиценциатом философии, затем получает степень доктора в Сорбонне, после нее — должность профессора философии в университете Дижона. Через десять лет снова возвращается в Сорбонну, чтобы предстать перед коллегами в звании почетного профессора. В 1951 году ему присуждают Орден Почетного Легиона, в 1961 — почетное гран-при в области литературы.
За 78 лет жизни Башляр написал около 30 книг, которые симметрично поделились между эпистемологией, теорией воображения и поэтикой.
Его отличала поистине энциклопедическая широта интересов, ведь он был любопытен примерно до всего в этом мире: от химии и физики до основ научного духа и литературы. Башляр с одинаковым азартом рассуждал, как рождаются и сменяют друг друга научные парадигмы или как язык поэзии может выразить то, чего у науки не получилось. Его идеи стали той философской почвой, на которой выросло не одно поколение выдающихся мыслителей: Жорж Кангилем, Мишель Фуко, Пьер Бурдье.
Естественные русские развлечения
Если в Европе Гастон Башляр — ключевая фигура эпистемологии (он не только сформировал концепцию французской эпистемологии, но и институционально ее закрепил), то русскому читателю более известны его литературоведческие и поэтические работы. Отечественная интеллигенция наделила Башляра статусом тонкого аналитика художественного творчества. Почему так?
Все дело в эффекте «запоздавшего гостя»: книги Башляра (по большей части написанные в 30-х годах!) были переведены и напечатаны в России только во времена перестройки — эпохи, когда потребность в новых, неклассических подходах к анализу литературы и искусства ощущалась наиболее остро. Мода на психоанализ, уже почти никого не волновавший в Европе, в России из-за прежней недоступности и запрета еще только зарождается.
В этом контексте работы Башляра, посвященные воображению, грезам, стихиям и поэтике бессознательного, оказываются очень созвучны времени.
Кроме того, эпоха слома привычных устоев и крушения старой идеологии — это всегда тяжелое испытание для обычного человека. И в этом смысле философия Башляра оказалась удивительно подходящей. Его мысли о внутреннем убежище, о доме, о способности человека создавать в этом доме свой внутренний мир, наполненный поэзией и гармонией упали на благодатную почву. Идея пространства как среды, создающей и поддерживающей внутреннее существование, оказалась близка российским интеллектуалам, которые задумывались о роли личных границ, приватности и собственном пространстве. Пора было обживать то, что за последние 70 лет так и не удалось обжить.
Мир шумит по ту сторону моей двери
Свою книгу «Поэтика пространства», написанную в 1957 году, сам Башляр считал не слишком претендующей на научность. И это действительно так: вместо сухой академичности — интимная эссеистика, вместо строгих доказательств — приглашение помечтать.
Башляр не копается в чертежах, не измеряет стены линейкой. Ему не интересна «объективная» архитектура. Он ныряет в самую душу пространства, ищет его поэтическую изнанку и зовет читателя в увлекательное путешествие по миру фантазий.
Его цель — не просто описать дом, а нащупать в нем ту самую «изначальную раковину», уютный уголок, где прячется наше детство и самые сокровенные мечты.
Башляр обращается к поэзии Рильке, прозе Пруста, японским хайку, чтобы показать, как пространство наполняется смыслом через память, ассоциации и внутренние состояния. Так, чердак становится хранилищем тайн, подвал — местом возвращения к истокам, а сундук или ящик — символами сокровенного, где хранятся не только вещи, но и воспоминания.
В стихах Бодлера дом — сложный символ, наполненный противоречиями. Он может быть одновременно и «убежищем», дарующим уют и защищенность, и «клеткой», ограничивающей свободу, местом, где человек сталкивается с самим собой, своими страхами и мечтами. У Пруста пространство комнаты связано с потоком воспоминаний, в романе Анри Боско дом — это живое, одухотворенное существо, почти мистический центр вселенной героя. Все эти примеры, с любовью подобранные Башляром, показывают, что дом — это не просто стены и крыша, а настоящий микрокосмос, который мы всегда носим с собой. Именно в нем рождается, формируется и крепнет человеческая (читай: поэтическая) душа:
«Дом в жизни человека вытесняет все разностороннее и случайное, неустанно превознося целостность и преемственность. Без его советов человек растрачивал бы себя попусту. Он спасает человека от небесных катаклизмов и защищает в житейских бурях. Он — тело и душа. Он — первичный мир человека».
Дом больше не участвует в бурных событиях, происходящих во вселенной
По мнению Гастона Башляра, главная ошибка человека — поиски дома во внешнем мире. Взрослея, мы одновременно ищем крышу над головой, свое место в мире, карьере, обществе. Философ с легкой иронией смотрит на эту вечную гонку, будучи убежден, что мы ищем фундамент там, где почва всегда будет зыбкой (ему ли об этом не знать?).
В «Поэтике пространства» он подчеркивается, что именно воображение — наш внутренний архитектор и дизайнер, который работает бесплатно 24/7. Он может перекрасить серые стены в любые цвета, расставить мебель по фэн-шую и пригласить в гости тех, кого нам так не хватает. Все остальное не имеет смысла, если там нет воображения, полета мысли, внутренней наполненности. Потому что могущество не в том, чтобы обладать, а в том, чтобы наполнять обладаемое смыслами.
Дом становится «нашим» не тогда, когда мы покупаем его, ставим свою подпись в документах, а когда начинаем обживать его своей душой.
Величие — то не про «иметь», а про «быть». Быть творцом своего мира и понимать, что греза в нем — твой единственный проводник, которого стоит взять за руку:
«Если мы дойдем до границы, за которой греза начинает все преувеличивать, у нас возникает догадка, что ухаживая за домом, поддерживая в нем жизнь и отчетливость бытия, мы, по сути, возводим его на пустом месте. Нам начинает казаться, будто этот дом, сияющий от этого нашего заботливого ухода, заново выстроен нами изнутри».
Дом, рожденный в воображении, не знает ни времени, ни границ, ни потерь. Он — наш вечный приют, который всегда с нами, куда бы ни завела дорога. Пожалуй, только это и можно назвать настоящей свободой. А еще, если истинное убежище невозможно построить из камня и дерева, то и сломать его никто и никогда не сможет. Удобно, правда? Особенно когда в мире все только и делает, что разрушается.
Скорее отправьте своим друзьям, с которыми обсуждаете ужасы аренды!
