Сойти с ума и оказаться в музее. Как советский психиатр Павел Карпов еще сто лет назад уравнял творчество душевнобольных и гениев

Творчество людей с психическими отклонениями до сих пор не воспринимают всерьез. Если, конечно, это не последний альбом Канье Уэста.

В 1926 году советский психиатр Павел Иванович Карпов покусился на святое — образ гения в искусстве. В книге «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники» он одним из первых заговорил о ценности творчества людей с нейро- и ментальными отличиями. Об этом до сих пор спорит общество: где, мол, талант Ивана Крамского, а где — шизофреника Ивана Иванова? Вопрос касается самой сути оценки искусства. Если традиционный критерий таланта основывается на общепринятых критериях мастерства, каким мерилом оценивать творчество человека с особенностями? Ведь форма выражения у таких авторов порой совершенно иная, а содержание может быть бессюжетно (с другой стороны, аналогичные претензии от непонимающих слышали все новаторы — от Пикассо и абстракционистов до современных художников, далеких от традиционных эстетических канонов и легко считывающихся символов).

Так или иначе, полного принятия такого искусства до сих пор не произошло, несмотря на растущий в последние десятилетия интерес к нему. И хотя некоторые музеи начали выставлять работы душевнобольных, основной акцент делается на его социальном аспекте, а не на художественной составляющей.

Вот как Павел Карпов сто лет назад пытался всех убедить, что рисунки людей с психическими расстройствами тоже заслуживают названия искусства.

Нас интересуют только больные!

Биография Павла Ивановича Карпова известна плохо, особенно его детство, юность и последние годы. Он появился на свет в 1873-м то ли в Москве, то ли в Санкт-Петербурге у родителей, которые были не то крестьяне, не то рабочие. Вроде бы был арестован царской охранкой за хранение вредной литературы, но это не точно. В 1911-м окончил медицинский факультет МГУ, защитил диссертацию на тему «Эволюция психической жизни». Поступил работать в Пречистенскую психиатрическую больницу при МГУ и вскоре стал там старшим врачом. В 1920-м назначен заведующим секцией пропедевтики. Три года спустя принят в действительные члены Государственной академии художественных наук, куда одновременно с ним приняли Малевича. Примерно так Карпов становится председателем комиссии, которая изучает патологию творчества.

В начале 1900-х годов в частной лечебнице доктора Федора Усольцева Карпов знакомится с художником Михаилом Врубелем, между ними завязывается дружба: они вместе гуляют, беседуют об искусстве. По-видимому, именно тогда Карпов всерьез стал думать о концепции безумного таланта, которую позже развил в своих докладах.

Отношения с Врубелем продолжились и после его выписки из больницы. Карпов навещает художника в его керамической мастерской — в доме на Бутырках.

В знак признательности Врубель дарит молодому доктору один из многочисленных акварельных вариантов «Демона».

На протяжении всей своей медицинской практики Павел Иванович проявляет интерес к творчеству душевнобольных: собирает стихи, коллекционирует картины и рисунки, делает небольшие выставки — и мечтает когда-нибудь открыть полноценный музей, где все эти шедевры будут выставляться для широкой публики. Он верит, что такое искусство может быть востребовано и интересно.

Хаотически пережить свои желания

Вообще идея коллекционирования творчества душевнобольных

среди психиатров не была редкостью. Наиболее популярный труд на эту тему — книга итальянского психиатра Чезаре Ломброзо «Гениальность и помешательство», опубликованная в 1864 году. В ней утверждалось, что существует прямая связь между высоким уровнем творческих способностей и предрасположенностью к психическим заболеваниям. Сюда же можно отнести труды Фрейда, связывавшего творчество с вытеснением влечений из сознательной жизни. Были и отечественные попытки уделить внимание этой теме. Например, диссертация В.В. Абрамова «Объективно-психологическое исследование творчества и других интеллектуальных функций у душевнобольных», изданная в институте Бехтерева в 1911 году.

Особенность текста Карпова заключается в его взгляде на предмет исследования. Он рассматривал творчество больных как объект, представляющий самостоятельный интерес, а не просто следствие или отражение болезненного состояния. Сосредоточившись на изучении художественных особенностей работ своих пациентов, он выявлял закономерности, характерные для каждого конкретного случая.

Стилистические характеристики, цветовая гамма, композиция интересовали его с точки зрения не симптоматики, а художественной одаренности.

Такой подход позволил ему выйти за рамки традиционной медицинской практики и предложить миру взглянуть на проблему взаимодействия искусства и болезни по-новому.

Бредовые идеи с резко распавшейся личностью

Труды психиатра Карпова были адресованы не только врачам, но также искусствоведам и широкой публике. Хотя все его работы полны специальной медицинской терминологии, главный тезис из них может усвоить даже тот, кто никогда не соприкасался с темой ментальных заболеваний: душевнобольные творят по тем же законам, что и здоровые люди. Следовательно, наблюдение за процессом творчества непосредственно у кровати пациента, внимательное изучение самого художника и его произведений позволяют пролить свет на скрытые механизмы общего творческого процесса.

Карпов подчеркивает, что состояние творчества приносит человеку приятные ощущения, подталкивая к тому, чтобы вновь пережить этот опыт, повторно ощутить радость вдохновения. По автору, осознанное творчество предполагает активацию аналитических процессов мозга, тогда как интуитивное зарождается в глубинах подсознания, где формируются новые привычки и умения (привет, Фрейд!).

Взаимодействие сознательной части нашего ума с подсознанием осуществляется на разных уровнях, что способствует развитию креативных навыков и дарит глубокое удовлетворение от интуитивного творческого акта.

Главное достижение Карпова состоит в описании механизмов творческого процесса, своего рода психотехник, которые работают как у здоровых людей, так и у страдающих психическими расстройствами. Именно эта мысль аккуратно подводит читателя к возможности сопоставления творчества душевнобольных и признанных гениев. Карпов пишет:

«Мы сознательно не проводили параллелей между музейными художественными произведениями и творчеством шизофреников, а потому читателю необходимо самому разобраться в тех симптомах живописи, которую он наблюдает в действительной жизни, и сравнить ее с творчеством данной группы больных. В качестве наводящего материала мы просим иметь в виду символистов и беспредметников».

Заболел паранойей и стал гением

Идеи Карпова среди художников, искусствоведов и интеллектуалов начала XX века остались не замечены. А вот психиатры его труд оценили по достоинству — и обрушились на коллегу с замечаниями. Само собой, больше всего споров вызвала идея об уравнивании ценности творчества анонимного больного и известного мэтра.

В 1926 году немецкий философ Вальтер Беньямин во время визита в Москву посетил выставку из собрания Карпова в Политехническом музее, но с точки зрения искусства в ней ничего интересного для себя не отметил:

«Вход на выставку рисунков душевнобольных оказался с боковой улицы. Сама выставка была не слишком интересной; с художественной точки зрения материал был не интересен, но хорошо организован и наверняка может быть использован в науке. Когда мы там были, проходила небольшая экскурсия, однако узнать из пояснений можно было лишь то же самое, что уже было написано на небольших табличках у картин».

Не поддержало интерес Карпова к безумным гениям и советское руководство. Вскоре после выхода монографии в стране стала проводиться новая государственная политика по отношению к одобряемому искусству, которое должно было соответствовать критериям соцреализма. В 1930-х конец пришел и ГАХН, где работал Карпов: академия поплатилась за свою страсть ко всему новому и экспериментальному.

Не получили развития идеи Карпова и в послевоенное время, когда в рамках «борьбы с нищенством» началась кампания по изоляции людей с инвалидностью и созданию специализированных учреждений для их содержания. В дальнейшем эти учреждения оформились в ПНИ — закрытую систему существования, в которую легко попасть и откуда невозможно выйти.

Доктор Павел Иванович Карпов числился в ГАХН до 1932 года. После этой даты следы его теряются. Огромная коллекция творчества душевнобольных, которую он собирал всю жизнь и надеялся сохранить для потомков, тоже пропала.