«Истинный гений всегда выделяется из толпы». Интервью с новым магом, лидером группы «Оберманекен» Анжеем Захарищевым фон Браушем

Моя инициация в мир магического реализма состоялась в детстве. Я до сих пор помню это ощущение до мелочей. Мне было лет шесть. Я возвращался из библиотеки и оказался напротив Летнего сада. Вдруг налетел жуткий ветер — настоящая трамонтана! Люди, ощутив робость к буйству природы, моментально попрятались, но только не я.

Мне в руки попался большой кусок картона, метра на полтора. Я воздел его над собой — и чудовищный порыв ветра оторвал меня от земли. Я воспарил с этим крылом в руках. Я пролетел довольно ощутимое расстояние, приземлился — а потом разбежался и снова воспарил с этим картоном в руках!

Не во сне, а наяву я летел над Ленинградом, словно ангел, словно беляевский Ариэль, — и это ощущение меняло меня изнутри. И после этого я не мог уже остаться прежним. Все стало по-другому.

Создавать новые миры я начал опять же в детстве. Одной из любимейших моих книг тогда был «Волшебник Изумрудного города». Мне нравились классические иллюстрации к нему Леонида Владимирского — и под вдохновением от них я сам себе сделал первый в своей жизни арт-объект. Взял огромный ватман, нарисовал на нем ландшафты из книги, соединил в круг картинкой внутрь — и получилась такая космическая станция, которую я установил на платформе с подшипником. Она вращалась под горящей лампой. Это было место, где я читал и сочинял. Рукотворная капсула нового мира, обладающая магическими свойствами, стояла у нас дома рядом с фортепиано.

Когда много лет спустя я впервые попал в Нью-Йорк, меня пронзило чувство узнавания — вот же он, тот Изумрудный город, который я нарисовал в детстве! Нью-Йорк обладал той самой аурой, которую я почувствовал еще тогда, когда не подозревал о существовании этого города.

Из-за моей любви к рисованию в школе мне поручили вести стенгазету — и я самовыражался, как мог. Увлекся стрит-артом — еще не зная самого этого слова. Рано почувствовал зов серьезной литературы: помню, очень впечатлил «Стеклянный зверинец» Теннесси Уильямса. Полюбил творчество Маркеса, Кортасара, Борхеса. Они научили меня, что к магии надо подходить с любовью. Потому что, если ты ее не любишь, она исчезает.

Я попал в школьный вокально-инструментальный ансамбль. Мне в нем отвели место клавишника, но очень скоро я стал и автором исполняемого материала. Мне хотелось играть музыку, которую я ловил на волнах западных радиостанций. Эти волны глушили. Я записывал обрывки песен на магнитофон, приносил в свой ансамбль, а остальную часть мы додумывали сами. Поскольку пение на иностранных языках не одобрялось, я сочинял и русскоязычные тексты. Так я стал соавтором Led Zeppelin, Pink Floyd и других великих групп. То была для меня своеобразная виртуальная академия Шредингера.

Мои университеты во многом проходили в «Сайгоне». Представителям нового поколения приходится объяснять, что это такое, а в 70–80-х слава этого ленинградского кафе распространилась на весь СССР, вернее, на интеллигентную его часть. Там собирались литераторы, музыканты, деятели прочих искусств и вообще всякого рода интересные личности, не вписывавшиеся в официальную культуру. Это одновременно был и подпольный университет, и дискуссионный клуб, и творческий союз.

«Сайгон» был колбой алхимика, ретортой, где варились флуоресцентные события будущего. Там можно было воочию видеть и общаться с людьми, которые уже практически завтра стали новыми классиками. Или слушать рассказы об уже состоявшихся гениях, которые посещали «Сайгон» до нас. Например, мне показывали столик, за которым Бродский пил кофе. Я тогда не подозревал, что по прошествии времени увижу Бродского в Нью-Йорке — уже вживую.

Именно там, в «Сайгоне», я познакомился с новой музыкой, которая открыла мне глаза, расширила горизонты и наглядно показала, чем мне хочется заниматься. Этой музыкой были краут, нью-вейв, панк, постпанк и синти-поп, пришедшие на смену харду и прогрессив-року.

Помню, как по телевизору случайно показали песню группы Kraftwerk — The Robots: это было так необычно, что буквально сносило крышу своей непохожестью на все то, что мы слышали раньше. Мы, завсегдатаи «Сайгона», активно обменивались пластинками и до хрипоты обсуждали услышанное. По рукам ходили Kraftwerk, Depeche Mode, Orchestral Manoeuvres in the Dark, Suicide… Много споров вызывали поначалу Duran Duran — но приняли и полюбили в итоге и их.

Если же говорить о том, что больше всего повлияло именно на меня, так это группа Japan: они настоящие гении. Обожаю творчество Дэвида Боуи, неповторимого музыкального хамелеона. А еще крайне ценю три альбома «нововолнового» периода King Crimson, записанные Робертом Фриппом и Ко в первой половине 80-х. Их, а также многие другие пластинки мне привез один приятель из Москвы, где в общежитии при МГУ существовала тусовка, похожая на «сайгоновскую». Позже я узнал, что одним из источников вдохновения Фриппа было творчество Георгия Гурджиева, замечательного философа-мистика, развивавшего идеи, заложенные в суфизме. Это лента Мебиуса: я полюбил западную музыку, вдохновленную русским волшебником Гурджиевым и суфизмом.

Я не вступил в Ленинградский рок-клуб потому, что хотел сохранить максимальную свободу. Моя группа, возникшая из школьного ВИА, жила и развивалась. В один из первых устоявшихся составов входили я, вокалист-гитарист, а также басист Женя Титов и барабанщик Олег Шарр.

Мы поменяли много названий — «Субъективный взрыв», «Улитка-канатоходец» и т. д. Когда я учился на первом курсе ЛГУ, меня осенило: «Оберманекен»! В этом слове соединились моя любовь к творчеству Фридриха Ницше и интерес к музыке в стиле синти-поп. Они вдохновили меня на образ синтетического сверхчеловека, сверхманекен.

Этот образ, кстати, предполагает работу не только над внутренним, но и над внешним. Внешний вид всегда для меня много значил: я старался одеваться максимально стильно. Среди моих друзей было много фарцовщиков — студентов, промышлявших у Гостинки сбытом фирменных вещей. Сам же я обнаружил в себе умение шить, а также создавать стрижки и прически. В Ленинграде помимо меня это хорошо делал, в частности, Георгий Гурьянов, он же Густав — талантливейший художник, признанный денди, модник, а по совместительству барабанщик группы «Кино». Густав был стилистически очень одарен, с феноменальным чутьем и мог бы стать учредителем собственного дома мод.

Еще одним моим приятелем был Гена Зайцев — длинноволосый хиппи, отслуживший в свое время в подводном флоте, обладатель фантастической фонотеки. Он являлся лидером, систематизатором по натуре. Гена загорелся идеей создания рок-клуба, он захотел соединить разрозненные рок-группы, разбросанные по Ленинграду, под одной крышей. Его взрывная энергия творила чудеса: в 1981-м при Ленинградском межсоюзном доме самодеятельного творчества была создана легальная организация «ЛенКлуб любителей музыки», ставшая затем рок-клубом. Ей выделили помещение по адресу Рубинштейна, 13. Тогда никто не мог подозревать, что возникла самая, наверное, революционная точка того позднесоветского мира, которая притянула, озарила и изменила все.

Но с самого начала Гена предупредил, что у каждой группы будет куратор: могут залитовать песню, а могут и нет. Такова была естественная мера компромисса, на которую рок-клубу пришлось пойти в тогдашней реальности.

Я же, проявив присущий молодежи радикализм, на этот компромисс не пошел и решил существовать отдельно от рок-клуба. Я нашел способ мимикрии, понял, как создать купол вокруг «Оберманекена»: чтобы делать то, что мы хотим, не вступая в цензурные истории. Я придумал «Театр-Театр».

Как нам удалось создать свой собственный театр? О, вот тут-то и началась настоящая магия. Моим соратником и единомышленником стал Борис Юхананов — известный впоследствии режиссер, теоретик театра, кино и телевидения; художник, писатель, поэт, педагог. Этот человек, оставивший нас в прошлом году, был настоящим визионером, создателем новой философско-эстетической теории…

Мы получили карт-бланш от райкома комсомола, помещение на Каменном острове и бюджетные ставки. До нас, по-моему, такой фокус сумел провернуть только Вячеслав Полунин со своими «Лицедеями». Государство предоставило нам множество ставок, и мы начали подтягивать яркую театральную молодежь. В частности, у нас появился Никита Михайловский, который после главной роли, исполненной им в картине «Вам и не снилось», пользовался тогда в Советском Союзе популярностью, сравнимой с Леонардо Ди Каприо и Джонни Деппом.

В рамках «Театра-Театра» проводились акции, провокации, дискуссии и сборища, в которых участвовал весь неформальный Ленинград. Наши актеры разыгрывали сцены прямо на городских улицах, во дворах и в трамваях. В наших проектах формировалась концепция мифологизации — создания собственных мифологем на стыке аттракциона и ритуала. И в конце концов мы доэкспериментировались до такой степени, что это стало чересчур радикальным для комсомольских функционеров. После одного из спектаклей (на основе которого нами были созданы фильмы «параллельного» кино «Особняк» и «Игра Хо», где я выступил как соавтор сценария и исполнитель главной роли) нас из Ленинграда фактически изгнали.

Но нас, к счастью, приютил Анатолий Васильев, режиссер Театра на Таганке, — он выделил нам этаж, студию. Васильеву очень понравилась песня «Город в солнце», которую я сочинил в тринадцать лет, — и он поручил «Оберманекену» написать музыку для постановки «Горя от ума». Фактически мы сделали такую нью-вейв-оперу: часть была Грибоедова, часть я сам дописывал. Позже, когда эту оперу показывали в Берлине, роль Фамусова там исполнил сам Юрий Любимов, который до того не играл на сцене много-много лет!

Я привнес в русский рок «Новую эротику». Мне захотелось заново рассмотреть тему секса. Я решил стать эдаким античным греком: увидеть плоть, энергию, красоту, вожделение — но без той турбулентности, что присуща современной цивилизации.

Соответственно, я основал символическое движение «Новая эротика». Появились песни вроде «Девочки-подростка с запахом апельсинов» или «Подземки» — и они сложились в цикл, легший в основу альбома «Прикосновение нервного меха». Это оказался наш первый настоящий альбом — вещи, выпускавшиеся «Оберманекеном» до того, можно рассматривать разве что в качестве демозаписей.

Интересна история появления этого альбома. Наш друг Борис Раскольников, числившийся пожарником в московском театре «Современник», свел нас с Виктором Радзиминским, трудившимся в студии этого театра звукорежиссером. Но нам не хватало хороших инструментов и музыкантов. На тот момент «Оберманекен» представлял собою дуэт — я и мой творческий партнер Женя Калачев. Наш приятель Миша Мукасей — сын знаменитых кинооператора Анатолия Мукасея и режиссера Светланы Дружининой — продал мотоцикл, фотоаппарат, купил безладовую бас-гитару, как у Мика Карна из Japan, и за пару дней научился на ней играть.

Приступив к поиску барабанщика, мы стали набирать по телефону произвольные комбинации цифр — и всем, кто брал трубку, говорили: «Нам сказали, что у вас есть знакомый барабанщик. Нам нужен его телефон». Этот метод возымел эффект — так мы нашли Володю Лозинского, профессионального кардиолога. Он умел играть на барабанах, но собственная установка у него отсутствовала. Родители, тоже кардиологи, лечившие на тот момент жителей какого-то африканского государства, прислали ему в подарок дорогой импортный двухкассетный магнитофон. Мы его продали за хорошие деньги — вырученной суммы как раз хватило на покупку барабанов. Борис Раскольников привел на запись музыкантов группы «Николай Коперник» Юрия Орлова и Игоря Леня. Причем Лень прихватил с собой в студию новейший синтезатор, купленный на средства Лаймы Вайкуле, в группе которой он тогда выступал.

Вообще, в записи альбома участвовало огромное количество гостевых музыкантов. Среди них оказалась виолончелистка Маша Персик, которой в недалеком будущем суждена была скандальная слава…

Так или иначе, альбом «Прикосновение нервного меха» был записан и ушел в народ, где вызвал бурные пересуды. Сейчас, спустя годы, значение данной работы проявляется все более отчетливо — недаром Александр Кушнир включил ее в свою книгу «Сто магнитоальбомов русского рока».

Следующим крупным нашим проектом стала первая в СССР эротическая выставка, которую мы провели в недрах театра Васильева. Делали ее на свой страх и риск — Васильев и Юхананов, прослышав о наших планах, уехали на три дня в отпуск. Мы собрали множество художников и литераторов, которым была близка тема обнаженной натуры.

Гвоздем выставки стала та самая виолончелистка Маша Персик, дочь актера Виктора Персика. Она возлежала на столе в костюме Евы — и мы раскрасили ее дефицитными цветными кремами, обложили разными экзотическими фруктами, которые искали по всей Москве, марципанами… Эта акция называлась «Женщина-торт».

Нашу выставку чуть было не сорвали. Приехала милиция, окружила здание и перестала пускать зрителей. Было объявлено: «Здесь происходит порнография!» Мы неиллюзорно напряглись, ожидая, что на нас обрушатся репрессии.

Однако на нашу сторону неожиданно встала тогдашняя советская замминистра культуры Нина Силкова. Она во всеуслышание заявила: «Это же Серебряный век — и это изысканно!» Произошла, как я понимаю, некоторая закулисная схватка двух кремлевских «башен». И в итоге та «башня», которая заступилась за нас, одержала победу. Ну а наша выставка дала мощный резонанс. Западная пресса писала о ней статьи под заголовками вроде «Холодная сексуальная революция». Она упоминалась даже в советских экспортных изданиях. В общем, мы тогда изрядно нашумели.

Я до сих пор таскаю чемодан Бродского. Моему личному знакомству с одним из главных поэтов XX века предшествовала длительная история. Нас пригласили с «Горем от ума» в Западный Берлин, а после постановки состоялся концерт «Оберманекена». Мы тогда играли на одной сцене с мало кому еще известной Бьорк и самим Китом Ричардсом, выступавшим на тот момент сольно.

После концерта к нам подошла ассистентка композитора Филиппа Гласса и предложила съездить в США, поучаствовать в записи фильма о России. Мы приняли предложение и через несколько месяцев оказались в Нью-Йорке — где в итоге я и осел на много лет. Общие знакомые порекомендовали нас Хилли Кристалу, хозяину легендарного клуба CBGB-OMFUG (Country, Bluegrass, Blues, and Other Music for Uplifting Gourmandizers). Кто там только не играл в свое время! Патти Смит, Television, Ричард Хэлл, The Ramones, Talking Heads, AC/DC, Элвис Костелло, Dead Boys, The Damned, The Dictators, The Jam, The Police, Guns N’ Roses, KoRn, The Stooges — это я называю только самых известных. Хилли прослушал нашу фонограмму и пригласил выступать у него. Он сказал, что слышит в нас дух эпохи. Кристал познакомил меня с некоторыми рок-н-ролльными знаменитостями — с Лу Ридом, с Игги Попом…

Это было интересное время в музыкальном плане — время, когда под застоявшейся поверхностью, покрытой ряской, назревал взрыв. Бал пока все еще правили помпезные, унылые хард и глэм — все эти группы наподобие Poison, Mötley Crüe, Cinderella и Bon Jovi. Но уже существовало множество коллективов вроде Sonic Youth и Nirvana — совсем скоро они смоют это болото освежающей волной гранжа и альтернативы. Кстати, с Куртом Кобейном я был хоть и шапочно, но знаком — моя тогдашняя девушка была его одноклассницей. В CBGB Nirvana не взяли, и они играли программу своего первого альбома Bleach в одном из соседних клубов. Мы ходили туда на них смотреть.

Помню, мы стояли с Куртом — и я угощал его папиросами «Герцеговина Флор». Он сказал: «Smells very». Когда позже из всех утюгов загремела песня Smells Like Teen Spirit, то я подумал, что, быть может, в ней неосознанно отразилось его впечатление от той папиросы…

Я общался с представителями русской эмиграции — Бродский, Довлатов, Лимонов, Барышников… Одно время у нас был клавишником Митя Шостакович, осевший на тот момент в США внук Дмитрия Шостаковича. Около года я подрабатывал в газете Довлатова «Новый Американец»: приносил туда статьи, написанные в духе глав романа. В них я описывал свои впечатления от Америки, рассказывал о своей жизни там: как проводил дни, как ходил на концерт Дэвида Боуи и т. д. В итоге моих статьей набралось на целый роман. Он лежит, и я планирую выпустить его в ближайшее время.

Знакомство с Иосифом Бродским — одно из основных моих американских впечатлений. Он был совладельцем бродвейского ресторана «Русский самовар» —вместе с Михаилом Барышниковым и профессором филологии Ромой Капланом, который тогда был переводчиком Бродского. Там у них частенько бывали звезды — такие как Лайза Минелли, Барбра Стрейзанд. Частенько зависал там и я.

Однажды Иосиф затеял переезд и попросил меня помочь. Он накупил множество чемоданов, куда сложил свои вещи и бумаги из личного архива. Подрядил фирму, каких-то мексиканцев, чтобы они перевезли ему эти чемоданы — а я проследил за тем, чтобы они не отправили их по ошибке куда-нибудь в Техас. А потом Бродский предложил мне взять его старый чемодан, с которым он в свое время прилетел в Америку. И я взял на память о великом человеке. В этот чемодан я стал складывать разные редкие фотографии и свои сочинения. Положил туда, в частности, текст своей пьесы «Сад изобилия». Но однажды я потерял этот чемодан и пьесу. Расстроился…

И тут вновь сыграли свою роль магические обстоятельства, так часто проявляющиеся в моей жизни. Спустя двадцать лет отсутствия этот волшебный чемодан отыскался. Отыскался совершенно мистическим образом, на концерте Севы Гаккеля, бывшего виолончелиста группы «Аквариум», состоявшемся в московском клубе «16 тонн». Я тоже там присутствовал — и вдруг ко мне подошли какие-то люди и вручили мой потерянный чемодан Бродского! Так я вновь обрел свой «Сад изобилия». Между прочим, с этой пьесы в свое время должен был начаться «Театр-Театр», но по ряду причин не получилось. Однако надеюсь, что я еще увижу постановку «Сада изобилия».

Если вернуться к образу Бродского, то должен сказать, что он был лучшим примером того, что истинный гений всегда выделяется из толпы. Такие как он, или Кобейн, или Эдуард Лимонов, или Мик Джаггер, которого мне тоже доводилось видеть вживую, сразу обращали на себя внимание своей мощной энергетикой. Они, казалось, даже не ходили, как обычные люди, но, одержав победу над гравитацией, левитировали в нескольких сантиметрах над землей. Находясь в присутствии Бродского, ты попадал в поле освещения его солнца.

Кому-то это ощущение казалось приятным, кому-то дискомфортным, но оно обогащало, создавая массу обертонов, помещая тебя в совершенно особое пространство. Или Кобейн — познакомившись с ним за полгода до начала его глобальной славы, я видел в нем этот кокон энергетики, которому совсем скоро предстояло развернуться на весь мир…

А вот в присутствии Довлатова, кстати, подобного ощущения не было. Подозреваю, что и сам Сергей Донатович немало удивился бы, узнав, что после смерти его провозгласят великим классиком…

Сейчас я пытаюсь нащупать новый синтез искусств, приличествующий XXI веку. Понимание его необходимости появилось у меня не сразу. Вернувшись на родину, продолжал заниматься тем, что я люблю больше всего, — музыкой и театром. Оказалось, что мои песни интересуют других музыкантов, которые делают на них кавер-версии — например, Найк Борзов или группа «Диктофон».

В 2011 году ко мне обратился Евгений Хавтан, который попросил написать ему тексты для новых вещей «Браво». А до того «Браво» десять лет не создавало новых альбомов, превратившись к тому времени в ретроколлектив. Я передал Жене ряд текстов, которые потом превратились в пять композиций альбома «Мода». И альбом взлетел, угодив на верхние строчки хит-парадов, вернув «Браво» статус актуальных артистов. Спустя четыре года мы повторили этот успех с очередным альбомом «Браво» — «Навсегда», для которого я написал еще пять текстов…

Все это, спору нет, хорошо, но в последние годы меня все сильнее преследовало ощущение исчерпанности той культуры, которую мы знали.

Возьмем музыку или поэзию. Скажем, энергетика Серебряного века русской поэзии оказалась очень мощной — протянувшись через весь XX век, она наложила отпечаток, например, на русский рок. Бродский — поэтический «потомок» Ахматовой, он получил Нобелевку разом за всех поэтов Серебряного века. Но сейчас тот импульс окончательно угас.

Мировая рок- и поп-музыка по большому счету исчерпана — в этом жанре все уже создано. Современные группы и исполнители эксплуатируют, комбинируя в разных вариантах, творческие находки Led Zeppelin, Kraftwerk, Depeche Mode, Bauhaus и т. д. Последние большие культурные импульсы имели место в 80-х, 90-х, в начале 2000-х — но с тех пор все. Нынче же идет колоссальное обнуление предыдущей культуры, прошлых форматов. Точку в этом процессе поставил своим символическим жестом певец Шаман, облизавший лед Байкала.

Но мы сейчас стоим и накануне нового взрыва. Развитие культуры неразрывно связано с технологиями.

Поясню на двух простых примерах. Изобретение в XV веке масляных красок предопределило рождение великой живописи эпохи Возрождения. Создание в 40–50-е прошлого века электрогитары запрограммировало атомный взрыв рок-н-ролла, эхом отдавшийся во всех уголках планеты. В настоящий же момент мы видим появление нового могущественного инструмента, которым, однако, люди искусства еще не научились пользоваться в полной мере, — искусственного интеллекта.

Сейчас благодаря ИИ на наших глазах рождается новая сингулярность. Мы отрефлексировали это в фильме-опере «Сингулярное закулисье», премьера которого состоялась в «Электротеатре Станиславский» в начале прошлого года. Жанр данной ленты я могу определить как остросюжетную неоромантику с элементами глэма, научной фантастики и нуара. Главный герой Артфей и его альтер эго Аэлита-Монро путешествуют по метафизическим орбитам Третьего Рима и ЦАО Пятого Вавилона в поисках прерафаэлитского Грааля. Эти роли мы сыграли вместе с моей единомышленницей и коллегой, талантливой поэтессой, художницей, ювелиром и конспирологом по имени Олемпицка Эрте.

ИИ — это суперинструмент, как масляная краска или кисть. Страхи о том, что искусственный интеллект отменит человека-творца, несостоятельны. Художник останется художником. Последние десять лет, повторяю, культура была вялой, копировала старое. Необходим был новый инструмент, вот он и появился. Конечно, он не вытеснит художника, но изменится сам процесс творения искусства, его цель. Эпоха Рыб закончилась. Мы сейчас зависли в промежутке между двумя платформами, в нуле — старое уже закончилось, а новое не наступило. Это шикарное состояние для артиста.

Я назвал свой ИИ Ипполитом Ипполитовичем и стараюсь с его помощью нащупать «Серебряный век 2.0», приблизить его появление. Этой цели служит, в частности, мой проект «Вертинский XXI века», также воплощаемый в «Электротеатре Станиславский». Александр Вертинский —это такой Дэвид Боуи первой половины XX века, архитектор предыдущего мира.

В данном проекте я пытаюсь соединить Вертинского и Боуи. Делаю песни Вертинского не как ретро, а как будто он спел их в 2025 году. Это будет пластический спектакль с хореографом Линой Лангнер, которая представляет собой нечто среднее между Пиной Бауш и Айседорой Дункан. Ранее мы с ней уже делали переаншлаговый спектакль «ПомПЕЙParty», где «Оберманекен» занимался музыкальной магией. «Вертинский XXI века» — тонкая грань, на которой мы находимся. Нужно заново включать машину времени.

Сейчас мы как будто вошли в волшебный лес, где зацвели папоротники, а в небесах — полнолуние, парад планет. В последнее время в рамках «Оберманекена» на свет рождаются все новые удивительные проекты. Буквально несколько дней назад вышел альбом группы «Depeche Мать» — это такой криптопроект «Оберманекена». Альбом называется «Диско иллюминатов»: он посвящен разным волшебным тайнам, Серебряному веку, исследованиям дальнего космоса. В нем поучаствовал известный музыкант Дмитрий «Снейк» Хакимов (наиболее известный своим участием в группах «Агата Кристи» и The Matriхх) и еще много других персонажей, так или иначе окружающих солнечную систему «Оберманекен». Презентация этого альбома состоится у нас 8 мая в московском кафе «Пушкарев».

Что же до основной, магистральной, так сказать, дискографии «Оберманекена», то в позапрошлом году она после десятилетнего перерыва пополнилась «Гостьей с Сириуса». Это музыкально-поэтический альбом в жанре spoken word, в котором я отдаю дань воспоминаниям о знакомстве с Лу Ридом и его будущей женой Лори Андерсон,певицей, композитором и перформансисткой.

Их творческая манера меня не отпускала — это уже не просто мелодекламация, а абсолютно новый жанр, где текст куда глубже уходит в музыку. Этот жанр проявился в конце 70-х — начале 80-х, когда Лу Рид с помощью Лори Андерсон соединил воедино перформанс, спектакль и слово.

Мы с Олемпицкой Эрте постарались соединить находки Рида и Андерсон с духом русского Серебряного века — и, как мне кажется, небезуспешно. «Гостья с Сириуса» получила очень хороший отклик от музыкальных журналистов. Это подвигло нас выпустить следующий альбом, «Астрологию». На подходе «Суперлуние». Все три альбома образуют трилогию, «Трюмо». Каждый альбом сопровождается фильмом: первому сопутствовала «Зазеркальная Одиссея», второму — вышеупомянутое «Сингулярное закулисье», третьему — «Суперлуние». В их создании участвуют представители золотого фонда современной московской творческой богемы: такие люди, как Борис Юхананов, Глеб Алейников и другие. Когда выйдет третий фильм, «Трюмо» будет закончено.

Эту пирамиду увенчает бумажная книга с богатыми иллюстрациями. Мы иллюстрируем каждое стихотворение, вошедшее в эти альбомы. Я вспоминаю журналы Серебряного века, тот же «Мир искусства», где шикарная поэзия соседствовала с иллюстрациями Бенуа и Бакста. У нас же есть Олемпицка Эрте, окончившая Строгановский университет по специальности «иллюстрация». В общем, мы воплощаем многомерный проект, соединяя разные виды искусства. Ведь мы занимаемся еще и мультипликацией: с помощью современных технологий некоторые стихотворения становятся мультфильмами. Видеть, как слово превращается в визуальный ряд XXI века, — это магия.