Когда фантастика была оружием: советские фантасты 1920-х и их война за будущее

В 1920-е годы, примерно с 1921 по 1929-й, пока в СССР действовал НЭП и партийная машина еще не успела превратиться в монолитный каток, советская фантастика была настолько живой, разнообразной и местами безумной, что западным авторам того же времени она давала фору по смелости идей. Здесь писали о марсианском коммунизме и лунной революции, о машинах, пожирающих психическую энергию целых классов, о бессмертных лунатиках в криогенных саркофагах и о планетах-звездолетах, улетающих к новым солнцам.

И главное — все это не было эскапизмом. Авторы не пытались сбежать от реальности в выдуманные миры. Они пытались переделать реальность с помощью выдуманных миров. Разница принципиальная.

Откуда взялась эта странная вера

Чтобы понять советскую фантастику 1920-х, нужно немного разобраться в том интеллектуальном климате, из которого она выросла. А вырос этот климат из явления, которое называется русским космизмом, — и это одна из самых причудливых философских традиций, которые вообще существовали на земле.

Николай Федоров, библиотекарь Румянцевского музея, умерший в 1903 году, разработал философию, в которой главной задачей человечества объявлялось буквальное, физическое воскрешение всех когда-либо умерших людей. Не метафорическое, не религиозное — именно физическое, с помощью науки.

Для этого, по мысли Федорова, нужно будет освоить весь космос, потому что атомы умерших предков рассеяны по всей Вселенной, их нужно собрать и пересобрать. Смерть — это не закон природы, а техническая проблема, которую следует решить.

Идеи Федорова повлияли на Константина Циолковского, который, в свою очередь, разработал теоретические основы космонавтики. Циолковский смотрел на ракеты не как на военное или транспортное средство — для него это был инструмент выхода человечества в космос как следующего этапа эволюции. Он писал о жизни в невесомости, о солнечной энергии, об изменении человеческого тела для приспособления к космическим условиям. И все это — в начале XX века, когда братья Райт только что поднялись в воздух.

Получалась философия, в которой наука не описывает мир, а переделывает его; в которой смерть, ограниченность тела, притяжение земли — это временные неудобства, а не вечные данности; в которой у человечества есть буквально космическое предназначение.

Революция 1917 года влила в эту философию топлива. Если можно за несколько месяцев перевернуть государственное устройство страны, если можно уничтожить тысячелетние институты и построить на их месте что-то принципиально новое — то почему нельзя победить смерть? Почему нельзя колонизировать другие планеты? Почему нельзя построить идеальное общество — сначала на Земле, а потом распространить его на весь космос?

Именно из этого духа и выросла советская фантастика 1920-х. Это был жанр, который серьезно занимался проектированием будущего.

Марс как черновик революции

Первым и, пожалуй, самым важным текстом этого направления была «Красная звезда» Александра Богданова, написанная еще в 1908 году, но переизданная в 1920-е и ставшая культовой именно тогда.

Богданов — фигура настолько многогранная, что даже трудно решить, как его представлять.

Профессиональный революционер, врач, философ, создатель «тектологии» — науки об организации систем, которая предвосхитила кибернетику на полвека, а еще основатель первого в мире института переливания крови, в котором он в конце концов и погиб, поставив на себе рискованный эксперимент.

Ленин его недолюбливал и критиковал за «неортодоксальность», что в переводе с революционного языка означало «думает самостоятельно».

Так вот, Богданов написал роман, в котором земной революционер по имени Леонид отправляется на Марс на корабле «этеронеф» и обнаруживает там уже построенный коммунизм. Коммунизм богдановский, не ленинский: никакой диктатуры пролетариата, никакого «осадного положения» и военизированной мобилизации.

Марсиане живут при полном равноправии полов, труд для них — удовольствие, а не повинность, и они давно перешли к плановой организации экономики — не через принуждение, а через сознательное сотрудничество.

Богданов использовал Марс как инструмент мысленного эксперимента. Земля слишком захламлена историей, традициями, противоречиями — на ней трудно представить идеальное общество, потому что всегда найдется кто-нибудь, кто скажет: «Но ведь у нас нет таких ресурсов» или «Но ведь человеческая природа…». Марс предоставлял чистый лист.

При этом Богданов не был наивным мечтателем. В его марсианском обществе есть проблемы — и какие. Марсианам не хватает ресурсов, и некоторые из них всерьез обсуждают, не следует ли уничтожить земную цивилизацию ради ее ресурсов. Марсиане дискутируют об эвтаназии и контроле рождаемости. Высокоразвитая цивилизация — не значит счастливая без всяких затруднений.

А еще в романе есть пронзительное прозрение, которое придает тексту совершенно иное измерение. Один из марсианских персонажей рассуждает о том, что в стране, где социализм победит в условиях осады и войны, он неизбежно будет искажен — милитаризован, деформирован страхом и террором. Богданов написал это за девять лет до революции. Если учесть, что именно потом произошло в СССР, это читается как пророчество, которое автор сам предпочел бы не угадать.

Книга, кстати, была нашпигована техническими предсказаниями: атомный ракетный двигатель, видеосвязь, 3D-кинотеатры, синтетические материалы, полностью автоматизированное производство. Все это — 1908 год. Как видите, у Богданова был неплохой track record как у футуролога. Жаль только, что его пророчество насчет деформации социализма тоже оказалось точным.

Когда наука важнее идеологии

Не все авторы советской фантастики 1920-х были политическими деятелями, разрабатывавшими утопические модели. Владимир Обручев, академик-геолог и географ, взялся за фантастику с несколько иной целью: ему хотелось рассказать о палеонтологии и геологии так, чтобы читатель не смог оторваться.

Его «Плутония», написанная в 1915-м, но изданная в 1924-м, — это путешествие экспедиции внутрь полой Земли, где сохранились все геологические эпохи сразу: плейстоцен плавно переходит в юрский период, мамонты пасутся в соседстве с птеродактилями, а за следующим холмом можно наткнуться на первобытных людей.

Обручев прекрасно понимал, что гипотеза о полой Земле — ненаучная чепуха. Но как художественный прием она работала идеально: позволяла последовательно «пролистать» всю историю жизни на Земле, как в живом музее, где экспонаты не стоят под стеклом, а пытаются тебя съесть.

При этом автор заботился о научной достоверности в деталях: флора и фауна каждой эпохи описаны с академической точностью, геологические пояса объяснены со ссылками на реальные теории.

Это та самая «научная фантастика» в ее первоначальном смысле — не фантастика с научным антуражем, а именно популяризация науки через фантастику. Жюль Верн делал то же самое, Уэллс делал похожее. Обручев вписывался в эту традицию и при этом педантично исправлял геологические ошибки предшественников — что выдает в нем ученого, для которого точность важнее всего остального.

«Плутония» — редкий пример советской фантастики 1920-х, в которой идеологии практически нет. Обручев до революции был кадетом, публиковал либеральные фельетоны, из-за чего лишился кафедры в 1912-м. При советской власти он сосредоточился на науке и просвещении, благополучно дожил до 1956 года и умер академиком в возрасте 92 лет. Его путь — хорошая иллюстрация того, что в 1920-е советская фантастика еще не была жестко идеологическим жанром: в ней находилось место и для чистого просветительского азарта.

Психомашины, лунные революции и агенты империализма

Зато у других авторов с идеологией все было в полном порядке — иногда, честно говоря, даже с избытком.

Виктор Гончаров, малоизвестный сегодня писатель, тесно сотрудничавший с издательством «Молодая гвардия», создал дилогию, которая представляет собой замечательный памятник эпохи в нескольких смыслах сразу.

Его «Психомашина» начинается вполне земным образом: комсомолец Андрей помогает разоблачить ученого-контрреволюционера, создавшего устройство, способное поглощать психическую энергию людей и буквально уничтожать целые классы. Уже в этой завязке — весь тревожный дух эпохи: вера в науку сочеталась тогда с паранойей насчет того, что враги могут использовать науку против революции.

Дальше — больше. Герой оказывается на Луне, где помогает местным угнетенным (небезам) свергнуть местную элиту (везов). Революция распространяется за пределы Земли — буквально. Если понять эту идею со всей серьезностью, с которой ее вкладывал автор, это довольно захватывающая мысль: мировая революция, которую проповедовал Коминтерн, в воображении Гончарова становилась вселенской революцией, не ограниченной одной планетой.

Во второй части («Межпланетный путешественник») герой путешествует во времени и пространстве, встречает бесполое человечество будущего и снова сражается с агентами мирового империализма, которые добрались до психомашины. Империализм здесь — такой же вселенский злодей, как и революция — вселенская добродетель. Маnicheism планетарного масштаба.

Сегодня это читается с улыбкой. Но в 1924 году это была не просто политическая агитка — это была попытка дать молодому советскому читателю, воспитанному на языке революционной борьбы, эпос, соразмерный его ожиданиям. Если мир переживает величайший исторический перелом, если строится новая цивилизация — какой же масштаб должен быть у приключенческой истории? Конечно, вселенский.

Первая советская космическая опера

Николай Муханов — театральный режиссер и поэт, человек насквозь богемный и к партийным структурам никакого отношения не имевший — создал в 1924 году «Пылающие бездны»: роман, который считается одной из первых советских космических опер.

Действие разворачивается в XXV веке. Земля объединилась в Федерацию с коммунистическим укладом и столицей Гроазур на Урале. Марс — отдельная цивилизация, с которой у землян поначалу дружеские отношения. Но есть пояс астероидов, богатый элементом «небулий» — основой технологий обеих сторон. Ресурсы, как это часто бывает в истории, приводят к войне.

В этой войне применяется такое оружие, что XXI век нервно курит в сторонке: лучевые пушки, антигравитация, чтение мыслей и — апофеоз — «планетарный тормоз», устройство, которое временно останавливает вращение целой планеты, чтобы принудить противника к капитуляции.

Муханов, конечно, разбирался в физике примерно так же, как средневековый алхимик в квантовой механике. Но у него был другой талант — умение создавать грандиозные образы. Война, в которой оружием служат планеты. Цивилизации, спорящие за ресурсы астероидного пояса. Тайные общества, плетущие интриги в масштабах солнечной системы. Все это — с романтической линией, с живыми персонажами, с отголосками только что пережитой Первой мировой войны, перенесенными в космический масштаб.

Важно, что Муханов не был идеологом. Он был рассказчиком. И в его романе коммунистическая Земля не является безусловно правой стороной — она воюет из-за ресурсов, как любая держава в любую эпоху. Критика реваншизма и национализма (через марсианских «ларгомерогов», стремящихся к гегемонии) выглядит вполне универсально, без партийного ярлыка.

Анархист на Луне, или Как биокосмизм породил фантастику

Одним из самых необычных движений эпохи был «биокосмизм» — направление, объединявшее несколько русских анархистов, которые в начале 1920-х разработали программу, где требовали для каждого человека права на бессмертие и права на свободное передвижение в космосе. Не метафорически — буквально. Бессмертие как политическое требование. Освоение космоса как личная свобода.

Один из ключевых биокосмистов, Александр Ярославский, написал в 1926 году роман «Аргонавты Вселенной». Автор в предисловии сам задает контекст: книга пишется в дни, когда в Америке астроном Годдард готовится запустить первую космическую ракету, а в Москве уже организовано общество межпланетных сообщений. Это не послезнание — это атмосфера эпохи, когда выход человечества в космос казался вопросом ближайших лет, а не далекого будущего.

Герой романа — «гениальный изобретатель-анархист» Горянский, разработавший атомный двигатель (на основе радия) и построивший космический корабль. Вместе с женой и чернокожим мальчиком по имени Мукс он летит на Луну — и находит там подземный лабиринт с криогенными саркофагами, в которых спят бессмертные инопланетяне-селениты.

Селениты оказываются, в сущности, земными прародителями: когда-то они колонизировали Землю, потом ушли дальше в космос, а земная колония одичала и забыла о своих создателях. Теперь они говорят: в «океане Вселенной» землян уже ждут.

В этом образе — вся суть биокосмизма. Смерть победима (анабиоз, бессмертие), космос освоим (технология уже есть), человечество — часть чего-то большего (вселенская колония). Ярославский написал политический манифест в форме приключенческого романа.

Судьба его оказалась печальной: арестован в 1928-м, расстрелян. Человека, требовавшего бессмертия как политического права, государство сочло достаточно опасным, чтобы лишить его права на жизнь.

Марс как общежитие, или Что думали на другом конце пояса астероидов

Грааль Арельский — псевдоним поэта Стефана Петрова, бывшего эсера, ставшего советским фантастом, — создал в 1925 году «Повести о Марсе»: сборник из трех повестей, объединенных местом действия.

Марс у Арельского — не пустыня и не метафора. Это живое общество со своими классовыми противоречиями, своей историей революции, своими философскими дилеммами.

Одна из повестей разворачивается вокруг вопроса: что делать, когда твоя планета умирает? Марсиане принимают решение превратить Марс в планету-звездолет и полететь к новой звезде — начать жизнь заново где-то еще в галактике.

Это поразительный образ. Планета-ковчег, цивилизация в движении, поиск нового дома — и все это написано в 1925 году, за полвека до того, как подобные идеи начали всерьез обсуждаться в научных кругах. У Арельского был поэтический ум, и он позволял ему видеть дальше, чем требовала идеологическая повестка.

Судьба автора — еще одно напоминание о том, чем заканчивалась эта эпоха. В 1935-м арестован, в 1937-м погиб в заключении. Человек, придумавший планету-звездолет, сам никуда улететь не смог.

Последний поезд перед соцреализмом

Александр Беляев — пожалуй, самый известный советский фантаст эпохи, автор «Человека-амфибии» и «Головы профессора Доуэля» — успел написать в 1933 году «Прыжок в ничто»: роман, который одновременно подводит черту под одной эпохой и открывает другую.

В «Прыжке в ничто» группа аристократов и капиталистов заказывает у инженера космический корабль, чтобы сбежать от надвигающейся мировой революции. В экипаж тайно внедряются агенты революционного движения. Корабль вынужден сесть на Венере, и там начинается колонизация с привычными классовыми конфликтами — только на другой планете. В финале оказывается, что мировая революция на Земле уже победила, и герои могут вернуться.

Роман посвящен Циолковскому — и это посвящение говорит о многом. Беляев буквально воплощал идеи космиста в литературную форму: устройство ракеты, перегрузки, невесомость — все это описано с технической точностью, в духе Циолковского. Одновременно в романе явно слышен Маяковский: «Мистерия-Буфф», «Ноев ковчег», спасение «чистых» от революционного потопа — все эти образы перекликаются.

Но есть в «Прыжке в ничто» и что-то, чего не было у Гончарова или Арельского: усталость. Роман написан в 1933 году, когда НЭП уже свернут, коллективизация идет полным ходом, и идеологический климат резко изменился. Беляев все еще пишет о космосе и революции, но уже с оглядкой — нарратив гораздо более выверен идеологически, финал однозначен, враги карикатурны. Пространство для богдановских сомнений и арельских философских дилемм сужается.

В 1934 году Первый съезд советских писателей провозгласит социалистический реализм единственным методом советской литературы. Утопии и космические одиссеи станут подозрительными — они уводят внимание от строительства социализма здесь и сейчас.

Почему это все закончилось

Советская фантастика 1920-х погибла не потому, что иссяк талант или выдумка. Она погибла потому, что ее убила сама логика системы, которую она так страстно поддерживала.

Жанр, который занимается проектированием будущего, по природе своей критичен к настоящему. Он говорит: «Вот как должно быть» — и тем самым подразумевает: «А пока что так не есть».

Богданов, описывая марсианский коммунизм, неизбежно ставил вопрос: почему земной коммунизм на него непохож? Арельский, рисуя марсианское общество с его классовыми противоречиями, демонстрировал, что социальные проблемы не решаются автоматически с победой революции. Ярославский, требуя бессмертия и свободы передвижения в космосе, напоминал, что советский гражданин лишен свободы передвижения даже внутри страны.

Утопия — жанр неудобный для любой реальной власти. Она всегда указывает на разрыв между обещанием и действительностью.

Соцреализм решил эту проблему элегантно: он отменил будущее как литературный предмет и заменил его настоящим. Не «каким должен быть мир», а «каков мир в его революционном развитии». Не марсиане как модель — а советский рабочий как герой.

Фантастика не исчезла совсем, но она стала другой: осторожной, приземленной, идеологически выверенной. Жюль Верн без метафизики.

Большинство авторов, о которых шла речь, закончили плохо. Ярославский расстрелян. Арельский погиб в заключении. Богданов умер еще раньше — в 1928-м, от эксперимента с переливанием крови, но, возможно, это была самая удачная из возможных судеб для человека с его взглядами. Муханов как-то выжил. Беляев умер в 1942-м в оккупированном Пушкине, в нищете и болезни.

Чем это важно сейчас

Есть соблазн читать советскую фантастику 1920-х как исторический курьез — милые наивные книжки про лунных революционеров и психомашины. Но это было бы несправедливо.

Эти авторы задавались вопросом, который не теряет актуальности: каким должно быть общество, если убрать все ограничения, которые мы привыкли считать неизменными? Что, если смерть победима? Что, если ресурсы перестанут быть дефицитом? Что, если границы между странами исчезнут? Что, если труд станет удовольствием? Это не детские фантазии — это мысленные эксперименты, которыми сегодня занимаются философы, экономисты и футурологи.

Богданов писал о плановой экономике за девять лет до того, как ее попытались построить — и предвидел ее деформации с точностью, которая должна была бы смущать всех его современников. Циолковский через Беляева описывал невесомость и перегрузки за тридцать лет до первых полетов. Ярославский говорил об анабиозе, когда крионика еще не существовала как концепция.

Фантастика — это не предсказание и не побег от реальности. Это способ думать о возможном. Советские фантасты 1920-х думали о возможном очень серьезно — серьезнее, чем позволяло безопасно думать государство, которое они хотели строить.