Авантюристы поневоле. Какими были помощники знаменитых первопроходцев, оставшиеся в их тени

Столетие между 1850 и 1950 годами — апогей западного империализма и золотой век возвеличивания героического западного исследователя в средствах массовой информации. Именно в эту эпоху Джордж Мэллори озвучил мотив целого поколения исследователей, объяснив свое желание покорить Эверест просто тем, что «он существует».

Но в тени таких прославленных искателей приключений оставались тысячи проводников, переводчиков и носильщиков всех рас и вероисповеданий.

Как и устремления знаменитых путешественников, с которыми они работали, их мотивы не сводятся к чистому идеализму. Однако при внимательном чтении документов перед нами складывается образ мужчин и женщин, обладавших тягой к приключениям, духом исследований и безграничной любознательностью, какие отличали и Мэллори. Без этих людей экспедиции просто не состоялись бы, но в рассказах западных исследователей их имена, как правило, не упоминались. Подобно Эвересту, они просто «существовали».

Генри Стэнли не имел ни малейшего представления о том, как организовать экспедицию. Он предложил отправиться на поиски шотландского миссионера-исследователя Давида Ливингстона с уверенностью, присущей невежественному человеку. Ливингстон прославился в англоговорящем мире после публикации в 1857 году его книги «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке». Он стал иконой викторианских исследований, сочетая в себе бесстрашие и горячее стремление искоренить последние очаги работорговли в Африке. Ливингстон олицетворял собой патерналистскую «цивилизаторскую миссию», он был человеком, который стремился принести христианство и британскую культуру тем, кому, как он считал, не очень повезло в жизни.

Исчезновение миссионера где-то в сердце Восточной Африки в 1860-х годах лишь прибавило ему известности, а заодно натолкнуло Генри Стэнли на идею прославиться за счет Ливингстона.

При поддержке газеты «Нью-Йорк Геральд», профинансировавшей экспедицию, в 1871 году Стэнли отправился на Занзибар и приступил к подготовке. Он тщательно изучил все документы об африканских исследованиях, какие смог найти, уделяя особенное внимание сообщениям сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, Джона Хеннинга Спика и Джеймса Огастеса Гранта, которые искали истоки Нила, святой Грааль африканских исследований.

Стэнли начал свой путь с Занзибара, потому что так же поступили Бёртон, Спик, Грант и сам Ливингстон.

Из их отчетов Стэнли узнал, что в экспедиции потребуется задействовать множество местных жителей: проводников, солдат для охраны и носильщиков для переноски припасов и товаров, необходимых в пути. Он прикинул, что в общей сложности ему понадобится более ста человек.

Однако практические детали организации ускользали от Стэнли. «Я совершенно ничего не знал о внутренних районах Африки, — признавался он в своей книге об экспедиции, — и поначалу было трудно понять, что мне нужно… я подумал, что было бы настоящим подарком судьбы, если бы кто-либо из этих трех джентльменов — Бёртон, Спик или Грант — оставил бы какие-нибудь сведения по этим вопросам, если бы они написали главу „Как организовать экспедицию в Центральную Африку“».

Не имея такого руководства, Стэнли первым делом обратился за советом к местному специалисту по решению разных вопросов Шейху Хасиду. Хасид знал на Занзибаре всех; он рассказал Стэнли, какие именно припасы ему понадобятся, какой тип ткани или цвет бус предпочитает тот или иной народ по пути маршрута, где все это купить и кого нанять в качестве проводников и носильщиков.

Он также сообщил Стэнли, что тому повезло: на Занзибаре по-прежнему живут несколько «Верных» — людей Бёртона и Спика. Действительно, знаменитый проводник Сиди Мубарак Бомбей из племени яо жил совсем недалеко — на Пембе, северном острове Занзибарского архипелага.

Хасид хорошо его знал, он слышал, с каким воодушевлением тот рассказывал о своем путешествии в поисках истоков Нила, и заверил Стэнли, что проводник «подпрыгнет от радости, услышав об еще одной экспедиции».

Вскоре Стэнли набрал основных членов группы. Как и говорил Хасид, Бомбей с радостью согласился на участие в походе. Восхищенному Стэнли, который читал о Бомбее в записях Бёртона и Спика, проводник сказал, что готов делать все, что ему скажут, и идти куда потребуется. Стэнли назначил Бомбея старшим над проводниками и носильщиками, предоставил ему жалованье и выдал винтовку и новую форму, подобающую его положению.

И все же Бомбеем двигали не только деньги. Пятеро других «Верных», которые согласились отправиться в еще одну экспедицию, — Амбари, Улименго, Барути, Уледи и бывший слуга Бёртона Мабруки — тоже руководствовались смешанными мотивами. Безусловно, их привлекала плата, предложенная Стэнли, хотя многие сочли бы ее недостаточной компенсацией за подобный риск. У местных жителей были и другие мотивы, которые европейские писатели часто не брали в расчет: любопытство, тяга к приключениям, слава. Пусть та часть западного мира, которая боготворила бесстрашных белых исследователей, возможно, никогда и не слышала имен Амбари или Мабруки, но странствия и их сделали знаменитыми фигурами в собственных сообществах.

Все шестеро «Верных» по-прежнему с гордостью хранили медальоны, которые получили от Королевского географического общества за свою роль в «открытии истоков Нила», как гласила надпись на их наградах.

Ни один из них не продал и не сдал в залог доказательство своих путешествий, чтобы свести концы с концами. Не было бы ничего удивительного, если бы африканцы поступили именно так: ведь это были медали какой-то иностранной организации, которую они никогда не видели, а слова были написаны на языке, которого они не знали, и к тому же изготовлены медальоны были из драгоценных металлов. Если бы для «Верных» значение имели только деньги, они бы давным-давно продали свои награды. Однако они хранили их как доказательство того, кем они были, что видели и что совершили.

Стэнли прекрасно понимал подобное желание переосмыслить себя. Он был незаконнорожденным ребенком: мать, родившая в 18 лет, рано оставила его, а отца он никогда не знал.

Он вырос в работном доме в Уэльсе и выдавал себя за американца, чтобы скрыть постыдную правду о своем рождении. Он приехал в Африку, чтобы доказать свою состоятельность и стереть прошлое, чтобы сделать имя, которое он выбрал для себя, своим собственным.

После нескольких месяцев поисков и 700-мильного перехода по джунглям и саваннам Восточной Африки, ведомые слухами и сообщениями из вторых уст, 10 ноября 1871 года Стэнли и его экспедиция обнаружили Ливингстона в деревушке Уджиджи на берегу озера Танганьика (современная Танзания). В более поздних сообщениях для прессы Стэнли утверждал, что приветствовал Ливингстона словами: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» «Да, — якобы ответил Ливингстон, — и я благодарен, что могу приветствовать вас здесь».

Однако реальность их судьбоносной встречи отличалась от истории, которую Стэнли впоследствии рассказывал американской и британской публике. Его знаменитой фразы нет в дневниках обоих путешественников: она появилась в газетных статьях спустя некоторое время после их встречи. И вовсе не Ливингстон первым приветствовал Стэнли в Уджиджи. Факты свидетельствуют о том, что Стэнли сначала натолкнулся на проводника из племени шупанга Абдуллу Сузи и переводчика из племени яо Джеймса Чуму. Стэнли, репетировавший встречу с Ливингстоном, чтобы она эффектно выглядела в газетах, был немало ошеломлен, когда какой-то африканец обратился к нему по-английски:

Стэнли был в замешательстве. Он ожидал встретить Давида Ливингстона, давно пропавшего шотландского исследователя. Он и представить не мог, что столкнется с парой африканских исследователей, которые успели достичь большего и зайти дальше, нежели он мог себе представить.

Чума и Сузи путешествовали с миссионером уже почти десять лет. Изначально Сузи нанялся дровосеком на пароход во время второй экспедиции Ливингстона на Замбези в 1863 году.

Чума был с Ливингстоном с одиннадцати лет, когда Ливингстон освободил его из рабства в 1861 году.

Вместе они исследовали Замбези и озеро Ньяса, путешествовали в Занзибар и Бомбей, где Сузи работал портовым рабочим, а Чума учился в колледже Уилсона, пока Ливингстон не вернулся из Британии в 1865 году ради поисков истоков Нила.

Мотивация их путешествий была сложной. Например, Чума отказывался верить, что в двухлетнем возрасте семья продала его в рабство, и продолжал искать своих родственников. Но если другие носильщики, проводники и слуги после походов возвращались домой, то Чума и Сузи всегда оставались с Ливингстоном и с готовностью соглашались участвовать в его экспедициях. Когда Ливингстон умер в Замбии спустя два года после встречи со Стэнли, Чума и Сузи вместе с еще одним африканским проводником Ливингстона, Джейкобом Уэйнрайтом, похоронили сердце миссионера в тени дерева мпунду и вырезали на его коре памятное изображение.

Затем они вместе с десятками других африканцев — членов экспедиции завернули останки миссионера в саван из коры и пронесли их более тысячи миль через буш до порта Багамойо, проигнорировав предложение встреченного ими британского путешественника Камерона похоронить Ливингстона на месте.

Они несли его при жизни, когда он заболел и не мог идти, и несли его после смерти. В итоге тело Ливингстона обрело покой в Вестминстерском аббатстве, а семья смогла оплакать его.

Приехав через некоторое время в Англию, Чума, Сузи и Уэйнрайт встретились с друзьями и родственниками Ливингстона в Шотландии, посетили работный дом и сельскохозяйственную выставку в Англии и были удостоены медалей Королевского географического общества за «ревностно выполненные обязанности».

Они участвовали в сохранении наследия Ливингстона, помогая редактировать его дневники для публикации, дополняя текст подробностями о географии и народах и рисуя по памяти целые речные системы. Во введении к «Последним дневникам Давида Ливингстона» редактор Хорас Уоллер отметил крайне важный вклад этих троих людей: «Поразительнее всего их знание стран, по которым они путешествовали …Я считаю их настоящими географами немалой квалификации».

Сузи и Чума вернулись в Африку и отправились в новые экспедиции: первый присоединился к Стэнли в конголезской экспедиции 1879–1882 годов, а второй — к Джозефу Томпсону. Томпсон признавал то, что тогда еще мало кто знал, а сейчас большинство уже забыло: африканские мужчины и женщины, такие как Чума и Сузи, «по-своему» «так много сделали, чтобы открыть Африку для науки и коммуникации». Исследование Африки было не только западным, но в равной степени и африканским достижением.

Распространенный образ исследователя — одиночка в дикой природе, смело прокладывающий новые пути в неизведанное. Подобная картина самодостаточности — фикция.

Исследователи полагались на знания и мускулы местных жителей: проводники указывали путь, а группы носильщиков переносили снаряжение и припасы. Ни проводники, ни носильщики, как правило, не оставались в истории исследований. Первых обычно низводили до местных жителей, которые вели «настоящих» исследователей по землям, им давно знакомым. Однако проводники зачастую путешествовали по территории, о которой знали немногим больше европейцев, которых они сопровождали.

Вторых обычно представляли (если вообще упоминали) «рабочими лошадками», ничем не отличавшимися от вьючных животных экспедиции: склоненные под тяжестью груза шеи и согнутые спины. Именно так многие исследователи воспринимали носильщиков, практически полностью вычеркивая их из своих записей и отказывая им в праве считаться исследователями. Однако внимание носильщиков не всегда было сосредоточено только на земле под ногами, на грузе, который они несли, на предстоящей работе и на очередном усталом шаге.

Даже когда западные путешественники упоминают проводников и носильщиков, их обычно изображают людьми, ведомыми деньгами и нуждой, а не какими-то более благородными целями. Нужно погрузиться в такие записи поглубже, чтобы обнаружить, что ими двигали те же самые любопытство, восхищение и воображение, которые вели и их нанимателей, и что они так же испытывали и восторг, и изнеможение. Только тогда мы сможем наконец увидеть в них исследователей.