Русская хтонь на абсурдных плечах: как Камю зачитывался Достоевским и что из этого вышло
Тоска и всеохватывающая религиозность Достоевского, бунт и абсурдность бытия Камю — смешать, но не взбалтывать.
Альбер Камю — это XX век, упакованный в одном флаконе: абсурд, бунт и вечное «а смысл?». Он не просто писал книги в ответ на запросы эпохи, а c потрясающей точностью показал, как у миллионов европейцев рушатся моральные ориентиры. При этом Камю всю жизнь открещивался от звания философа, хотя, казалось бы, для этого все было при нем: и философское образование, и ум острый, как бритва. Однако Камю мыслил не по учебнику, а по наитию. Его логика — это не сухой набор аргументов, а живой пульс, который чувствуешь кожей. Это роднит его с еще одним писателем, который тоже не сильно следил за жесткими академическими рамками, но писал, как дышал, — на разрыв аорты. Анна Векшина рассказывает, как один из главных мыслителей Европы середины ХХ века на протяжении всей жизни обращался за вдохновением к романам Достоевского.
Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье
Одно из последних произведений Альбера Камю — пьеса по роману Федора Достоевского «Бесы». В переработке Камю спектакль получил название Les Possédés («Одержимые») и был поставлен в 1959 парижском театре «Антуан». То, насколько этот спектакль был важен для писателя, можно судить по тому, что он не только адаптировал текст для сцены, но и частично профинансировал постановку деньгами из своей Нобелевской премии по литературе.
Перед премьерой актер Пьер Ванек, игравший в пьесе Ставрогина, философски заметил, что во времена Достоевского Ставрогин был как бы предвестником будущего, а к 1959 году мир уже изменился настолько, что состоит из сплошных Ставрогиных.
Что ж, диагноз поставлен, и он неутешителен. Но вернемся к истокам. В годы нацистской оккупации Франции Камю, в отличие от многих других интеллектуалов, не отсиживался в кафе за чашечкой эспрессо, а работал главным редактором подпольной газеты «Комба» — одного из рупоров Сопротивления. Именно в эти годы он продумывает идеи для своей «морали бунта», которые позже сложатся в знаменитую книгу «Бунтующий человек». В статьях для «Комбы» Камю часто обращается к теме нигилизма, предупреждая о его разрушительных последствиях для личности и общества:
«С какой стороны ни смотреть, дух отрицания и нигилизма отводит убийству почетное место».
Любая идеология, доказывающая, что цель оправдывает средства, по мнению Камю, заслуживает примерно такого же доверия, как прогноз погоды от кота. Этот соблазнительный лозунг может рядиться в любые одежды — от нацистской формы до уютной пижамы капитализма. Но суть всегда одна: выдать насилие за высшую добродетель и усадить палачей в судейские кресла.
Камю, конечно, не был наивным мечтателем и понимал, что построить мораль с нуля без подпорок в виде Бога или другой «высшей инстанции» — задача не из легких. Но в одном он был непоколебим: мораль, которая способствует легализации зла и превращает убийц в национальных героев, — это не просто плохой фундамент, а полный провал для любого общества.
Именно об этом он и хотел еще раз напомнить публике в 1959 году на сцене театра «Антуан». Таким образом, его последняя литературная работа становится своеобразным «духовным завещанием» о борьбе, начатой еще в годы Сопротивления: «Будьте бдительны! Не верьте всему, что хочет вам понравится».
Парижские кафе в ожидании русской дичи
Когда романы Достоевского ворвались на французскую литературную сцену, для местных интеллектуалов эта «русская тоска» оказалась не просто модным аксессуаром, а настоящим культурным вирусом. От Пруста до Сартра, от Жида до Натали Саррот — многие французские писатели стали искать в книгах Достоевского ответы на вопросы, которые даже не знали, как задать. Как заметила Нина Гурфинкель, одна из виднейших французских критиков Федора Михайловича, «Достоевский вошел в кровеносную систему современного общества». И судя по развитию событий, два века спустя он все еще там.
Философ Жан Гренье, который был учителем Камю в алжирском лицее, вспоминал, что будущее светило французской литературы увлекался Достоевским с начала 1930-х. Несколько лет спустя этот интерес принял более конкретную форму, а именно постановку «Братьев Карамазовых» для «Театра де Л’Экип». Молодой Камю исполнил роль Ивана Карамазова и позже вспоминал о ней так:
«Возможно, я играл плохо, но мне казалось, что он [Иван Карамазов] был мне прекрасно понятен».
В 1942 году Камю посвятил значительную часть своей первой философской книги, «Миф о Сизифе», обсуждению Достоевского, а позже вновь вернулся к нему в уже упомянутом «Бунтующем человеке».
В 1955 году Камю написал короткую, но довольно личную статью «За Достоевского», в которой признается в любви к русскому писателю и упоминает, что его портрет (впрочем, как и Льва Толстого) висит у него в кабинете. Наконец, в 1958 году Камю в анкете для журнала Spectacles указывает, что именно Достоевский, а вовсе не Карл Маркс — это истинный политический пророк современности.
Бог — это не по-нашему, но очень хочется
В студенческие годы Камю состоял во Французской коммунистической партии. В начале 1930-х это был вызывающий жест: ФКП скорее была сектой для избранных, чем массовым движением. Камю, таким образом, оказался в авангарде, одним из первых пройдя почти классический маршрут: от романтического увлечения коммунистическими идеями, продиктованного вполне понятным и благородным стремлением к социальной справедливости, до почти тотального разочарования в них.
Несмотря на выход из партии, он продолжал сотрудничать с коммунистами. Например, принимал участие в сборе средств для Испанской республики или в культурных программах для алжирских рабочих.
Камю умел отделять людей от системы, а общую борьбу — от сиюминутных политических дрязг.
И в этом он был мудрее многих своих современников, которые хлопали дверьми, официально раскаиваясь в своих якобы ошибочных взглядах и не ленились поливать друг друга взаимными обвинениями со страниц газет.
Его отношение к коммунизму стало, по сути, генеральной репетицией того самого философского бунта.
Он с одинаковым презрением относился и к догматизму партийной идеологии, и к сухому атеизму, который не предлагает ничего, кроме банального факта, что Бога нет. Хотя Камю считается главным представителем атеистического экзистенциализма, сам себя он так никогда не называл. Возможно, для него было бы слишком скучно просто поставить галочку в графе «не верю».
Встретившись с Достоевским, Камю в каком-то смысле оказался лицом к лицу со своим двойником-антиподом: вроде мысли сходятся, но ответы — с точностью до наоборот.
Достоевский — это вера до мозга костей, царь на троне и кипяток человеческих страстей. На его фоне французский философ выглядит человеком с линейкой и лупой, для которого Бог — это не ответ, а вопрос, да еще и без ответа. Если Достоевский строил свой мир на фундаменте веры, то Камю — на песке абсурда.
Их диалог — это не просто спор мыслителя с мыслителем, а столкновение двух вселенных: одной, где истина рождается из веры и страдания, и другой, где человек бунтует против молчания небес и ищет опору только в самом себе.
Взаимоотношения Камю с Достоевским — это настоящий философский сериал с двумя сезонами.
В первом, действие которого разворачивается в 1940-х, Камю видел в нем мастера абсурда. Философа интересуют мысли русского писателя о душе и одиночестве, а не о бунтующих массах. Во втором сезоне Камю изменяет свое отношение. Теперь Достоевский для него — это Нострадамус от литературы, предсказавший грядущий тоталитарный ужас. «Братья Карамазовы», «Бесы», «Преступление и наказание» раскрывают истоки зарождения монстров XX века.
Мой личный сорт абсурда
С «Бесами» на сцене Камю был по-настоящему счастлив. Это не просто громкие слова. В беседе со зрителями после премьеры спектакля он сказал: «Я взялся за „Бесов“, во-первых, потому, что это одна из четырех-пяти книг, которые я ценю более всего в связи с той ролью, которую она сыграла в моем формировании. И во-вторых, я всегда думал, что Достоевский особенно подходит для театра».
Конечно, он мечтал поставить пьесу без купюр (увы, не получилось), чтобы ни одна важная мысль не потерялась. Но его главная страсть была в другом. Он хотел не просто показать людям драму, а вернуть публику к книге. Заставить их, выйдя из театра, пойти и открыть бумажный роман.
Отчасти это получилось. Почти десять лет пьеса успешно гастролировала по европейским сценам. А в 1967 году была поставлена в Чехословакии без единой купюры, как, наверное, и мечтал Камю (спектакль шел дольше четырех часов!). Но он этого уже не увидел. 4 января 1960 автомобиль, в котором он возвращался в Париж, вылетел с дороги и врезался в дерево. Так Альбер Камю, мыслитель, который потратил жизнь на изучение абсурда, сам погиб в результате абсурдной случайности.
Перешлите своим друзьям, которые проводят жизнь в тиктоках, а потом удивляются, почему ничего о ней не понимают
