Приключения писателей на рынке труда. Как великие литераторы пытались пером заработать на пропитание и почему у многих это не получалось

Сумасшедший по имени Герман Мелвилл

Во время пожара на складе издательства Harper в 1853 г. сгорели все экземпляры романов писателя, который еще недавно подавал большие надежды. Но это никого особо не взволновало, ведь с этим автором было покончено. В последних рецензиях говорилось, что его очередной роман, похоже, писал сумасшедший в психиатрической лечебнице.

Писателя звали Герман Мелвилл, а книги, сгоревшие на складе издательства Harper, были экземплярами первого издания романа «Моби Дик».

Мелвилл стал писателем после того, как несколько лет проработал китобоем в южных морях. Китобойный промысел в то время процветал, поскольку добываемое из китового жира масло служило прекрасным топливом для ламп и фонарей. Наибольшую ценность представлял спермацет, который на самом деле не имеет никакого отношения к сперме, за исключением того, что представляет собой белую вязкую жидкость. Находится спермацет в основном в черепах кашалотов.

По-английски же этих китообразных и сегодня называют sperm whales, то есть в их названии фигурирует слово «сперма». Но как бы их ни называли, самым знаменитым кашалотом, навсегда вошедшим в историю, остается Моби Дик.

До «Моби Дика» Мелвилл написал пять книг. Первая, «Тайпи», повествующая о приключениях моряка в Полинезии, имела заметный успех. В любом случае это были небольшие романы, которые Мелвилл публиковал, просто чтобы заработать денег. О «Редберне», четвертом из них, он сказал: «Я как автор знаю, что это чепуха, я написал ее, чтобы добыть денег на табак».

Ничто не указывало на то, что его шестой роман окажется другим. Там снова будет корабль («Пекод»), капитан Ахав и огромный белый кит. Как и Толстой в случае с «Карениной», Мелвилл задумывал короткое произведение, но что-то перечеркнуло его планы. Насколько сильно замысел может измениться в процессе создания? Удивительно, как бесконечно податливы и пластичны романы, они словно огромный ком глины.

Однажды друг пригласил Германа на пикник, где должен был присутствовать и Натаниэль Готорн, автор «Алой буквы».

В тот день начался сильный дождь, и им пришлось искать убежище под крышей. Ожидая конца ливня, Мелвилл и Готорн несколько часов проговорили о тех, кого читают: о Вергилии, Шекспире, Мэри Шелли. Мелвилл пришел к выводу, что не хочет писать еще одну маленькую книжку, которая поможет ему заработать на табак.

В какой-то момент, на десятую долю секунды, его сердце, должно быть, забилось быстрее, а когда оно вернулось к прежнему ритму, он понял, что хочет написать нечто иное — глубокое и аллегорическое.

Но «Моби Дик» стал коммерческой катастрофой: он продавался хуже, чем пять предыдущих книг Мелвилла.

Издательство Harper выпустило первый тираж в 3000 экземпляров и даже не смогло его реализовать. Должно быть, мысли Мелвилла примерно описывала меткая формулировка уругвайского писателя Фелисберто Эрнандеса: «Я пишу все лучше и лучше; жаль только, что дела у меня идут все хуже и хуже». Экземпляры «Моби Дика», сгоревшие во время пожара на нью-йоркском складе, были остатками первого тиража, которые не удалось продать.

Холодный прием его шедевра потряс Мелвилла. Реакция писателя на неудачу стала самой большой ошибкой в его карьере.

Мелвилл начал писать роман, рассчитанный на популярность. В нем были романтика, страсти и полный загадок сюжет — автор хотел добиться расположения читателей. Роман назывался «Пьер, или Двусмысленности», и именно после его публикации критики заявили, что Мелвилл сошел с ума.

Удар был настолько сильным, что Мелвилл решил впредь не писать большие романы. Издательскому рынку, похоже, нужны были только маленькие, с помощью которых он зарабатывал себе на табак. Последние тридцать четыре года своей жизни он проработал на таможне, составляя описи грузов кораблей, прибывающих в Нью-Йорк. Он писал стихи и рассказы, но большинство из них даже не публиковал.

Когда Мелвилл умер, все уже и забыли о том, что он когда-то был многообещающим автором приключенческих романов. В одном некрологе даже прозвучал вопрос: значит, этот человек был все еще жив?

Между носками и трусами

В предыдущей главе мы обсуждали святая святых писателей, их собственные комнаты, но теперь, как говорил Торо, мы должны подняться на гору, взглянуть на общую картину — и понять, что за личным пространством есть общественное, своего рода агора, которую мы называем издательским рынком. И в то время как первое пространство должно обеспечивать комфорт, редко какой автор ценит свои отношения со вторым.

Можно перечислять самые разные неприятности и неудобства, которые рынок приносит писателю, но думаю, вряд ли можно подыскать ситуацию нагляднее той, в которой оказалась Маргарет Этвуд во время подписания экземпляров своего первого романа «Съедобная женщина» в универмаге канадского города Эдмонтон.

В глазах издателя это событие было незначительным, и его поручили организовать стажеру. Молодой специалист по рекламе решил, что будет отличной идеей поставить стол для автографов рядом с эскалаторами: покупатели, спускающиеся по эскалаторам, не смогут не столкнуться с Этвуд.

Но он забыл учесть только одно: рядом находился отдел мужского нижнего белья, так что писательница раздавала автографы, сидя между носками и трусами.

Точнее было бы сказать, что она дала два автографа, сидя между носками и трусами, потому что именно столько книг было куплено. Предполагаю, людей, спускающихся по эскалаторам, не особенно привлекала книга, предлагаемая в самом неожиданном и неподходящем для этого месте.

Многие работы, пережившие подобные перипетии, со временем стали украшением библиотек и литературного канона, но прежде им пришлось пройти неприятный с коммерческой точки зрения путь. Они пережили взлеты и падения рынка, который отдает предпочтение факторам, не всегда связанным с качеством литературы.

Сегодня мало кто сомневается в том, что Кафка — один из ведущих мыслителей XX века. Без преувеличения можно сказать, что под его влияние подпали даже те, кто в жизни не прочел ни строчки из его произведений, и все же при жизни он был не более чем неудачливым мелким клерком.

Через несколько недель после публикации «Созерцания» в 1912 г. Кафка сам спросил, сколько книг было продано в одном из центральных книжных магазинов Праги. Ему ответили: одиннадцать. Кафку не удивила судьба десяти из этих экземпляров, поскольку он купил их сам, но он задался вопросом: кто же приобрел таинственный одиннадцатый?

Прежде чем подняться по лестнице престижа, большинство авторов вынуждены пройти через секцию нижнего белья.

Божественные тайны переписчика

Я решил начать эту главу с рассказа о том, как рынок уничтожил Мелвилла в середине XIX века, чтобы у читателей не возникло соблазна предполагать, что беды, поразившие литературу, — это только современное явление. Наверняка вы когда-нибудь слышали, что в эпоху цифровых технологий литература мертва, утратила смысл или вот-вот умрет, верно? Ну, это не так. Очевидно, что она трансформируется, — но как же иначе?

Если мы признаем, что каждая книга — это живое существо, которое изменяется в зависимости от обстоятельств, в которых пишется, то как литература может не быть постоянно развивающейся экосистемой? Но если также признать, что мы — Homo narrans, то мы согласимся и с тем, что истории исчезнут только тогда, когда исчезнут люди.

Говорящие о скорой кончине литературы обычно забывают, что романы, как мы их понимаем сегодня, не слишком стары. Если округлять в бóльшую сторону, можно сказать, что им около 250–300 лет, и они более или менее сформировались как жанр тогда, когда люди благодаря эпохе Просвещения стали грамотнее и начали больше читать.

Но 250 лет — всего лишь крохотный отрезок человеческой эволюции; мы видели, например, как во времена Шекспира люди искали истории в основном в театре.

Очевидно, что новые технологии преображают все с небывалой скоростью, и истории не исключение. Первым побуждением родившихся в аналоговом мире будет сказать, мол, раньше было лучше. Но как вы думаете, оригинально ли это утверждение?

Через несколько лет после появления печатного станка Гутенберга бенедиктинский аббат Иоганн Тритемий утверждал, что печатные книги уступают рукописям. «Когда переписчик делает свою работу, он посвящается в божественные тайны и чудесным образом просвещается», — говорил аббат. Сегодня мы склонны полагать, что романы прошлого века чудесным образом просвещают нас, в отличие от сегодняшней ужасной литературы; по сути, мы не так уж далеко ушли от Иоганна Тритемия.

Но эволюционируют не только истории, меняется и рынок. И масштаб этих трансформаций обычному человеку осознать сложно. Я считаю, что главная проблема для современного писателя — именно это, а не технологичность.

Начиная с 1960-х гг. независимые издательства начали процесс слияний и поглощений, который завершился появлением транснациональных компаний чудовищных размеров.

Джейсон Эпштейн, два десятилетия руководивший издательством Random House, вспоминал семейную атмосферу, царившую там в 1950-е гг., дружбу между редакторами и писателями, которая часто перерастала во вражду.

Он помнил старое здание издательства, его лифт, который, казалось, приводился в движение шкивами, внутренний двор с шестью парковочными местами и телефонный справочник, состоявший всего из одной страницы.

В 1969 г. издательство переехало в огромное стеклянное здание на 39-й авеню; Эпштейн вспоминает, что в день переезда у всех было ощущение расставания, потери. По словам Эпштейна, они лишились не просто парковочных мест, а своей индивидуальности. Тридцать лет спустя телефонный справочник Random House состоял уже из 114 страниц.

Это рынок, дурачок

Несмотря на неизменные предсказания о смерти книг, крупные корпорации сегодня издают и продают больше, чем когда-либо прежде. Вопрос заключается в том, насколько хорош такой огромный выбор для читателей. Уже в XVIII столетии Дидро предупреждал: век от века количество книг будет неуклонно расти — и наступит момент, когда узнать что-либо из них станет почти так же трудно, как и из непосредственного наблюдения за Вселенной. Мир знаний, говорил энциклопедист, рискует в конечном счете утонуть в книгах.

«Я просто тону в книгах» — именно это многие из нас наверняка ощущали, прогуливаясь по книжным магазинам после пандемии. Это удобнейшее оружие рынка.

У крупных компаний есть простой способ заглушить любые голоса инакомыслящих и сделать их незаметными на прилавках с новинками — утопить их в постоянно растущем числе книг.

Но минутку — разве увеличение их количества — это не показатель повышения демократичности? В принципе, именно так и кажется, верно?

В 1996 г., когда интернет только зарождался, Дэвид Фостер Уоллес с недоверием относился к идее о том, что всемирная паутина станет именно тем демократическим инструментом, как было объявлено изначально: говорили, что наконец-то все знания будут доступны каждому. Вот в чем дело, объяснял Уоллес: вы получите триллионы битов информации, но она на 99% будет представлять собой мусор, и выбор станет слишком сложным.

Мы будем умолять, чтобы кто-то все решал за нас, потому что в противном случае потратим 99% своего времени на попытки этот мусор отсортировать.

Утопаем в книгах, утопаем в битах информации… Прекрасная идея выбирать из всех книг мира одним щелчком мыши не то что не прекрасна — она даже не реальна. Ее суть заключается в том, чтобы заставить нас поверить, будто мы сами принимаем решения, в то время как на самом деле за нас выбирает кто-то другой. И кто же он, этот кто-то? Помните фразу, которую советник Билла Клинтона написал на доске во время избирательной кампании 1992 г.: «Это рынок, дурачок»?

А писатели? Где их место в этой картине? В условиях огромной конкуренции они как никогда оказались во власти издателей. Писатели все беднее и все послушнее. Они знают: на свете есть только те, кто принимает решения. Оказавшись за пределами рынка, вы исчезаете с карты. За границами того, что диктуют лидеры общественного мнения, обитают только чудовища.

Провал это провал это провал

В действительности сегодня очень немногие могут жить только на гонорары от своих книг. Несправедливо говорить, что в будущем писатели лишатся средств к существованию, — потому что на самом деле у них уже нет средств к существованию. Так почему же коммерческий провал так болезнен?

Здесь я должен вернуться к вопросу писательского эго. Истории — это настолько интимная часть нас, что их провал может быть истолкован только как личное поражение. Они все равно что фунт нашей собственной плоти, который Шейлок требует от Антонио в «Венецианском купце» в уплату за долг. Помните?

Шейлок хочет получить фунт плоти, которая ближе всего к сердцу. Именно это означают истории для писателя.

Их провал — удар прямо по эго, мы все равно что показываем часть тела, которая нас смущает, — а нас поднимают на смех. Рынок способен укротить хрупкое эго, которое быстро убеждается в своей ничтожности; но он может сделать это и с более прочным эго, которое, несмотря ни на что, нуждается в подпитке обожанием.

Среди писателей XX века едва ли не самая высокая самооценка была у Гертруды Стайн. Друг ее брата Лео вспоминал, как встретил американскую писательницу во Франции, где она прожила значительную часть жизни. Друг Лео весело рассмеялся, услышав, как Гертруда назвала себя новым Шекспиром, однако потом, в процессе разговора, почесывая за ухом, осознал: «А ведь она не шутила!»

Сегодня Гертруду почти не помнят как писательницу. Ее помнят за то, что она спонсировала Пикассо, когда никто не покупал картины этого уроженца Малаги, и за то, что она сказала Хемингуэю: «Вы — потерянное поколение», а тот потом увековечил этот термин в истории литературы. То есть, к сожалению, Стайн помнят по тому, что она сделала для двух мужчин.