«Звучат не инструменты — звучат люди. У классного человека зазвучит и коробка из-под папирос». Интервью с петербургским композитором, саунд-продюсером и музыкантом Николаем Бичаном

— Расскажи, как ты выбрал карьеру музыканта?

— Так же, как и Джако Пасториус выбрал безладовый бас, — не от хорошей жизни (смеется).

На самом деле люблю и слушаю музыку с детства, причем абсолютно разную. Некогда бабушка по маминой линии настояла, чтобы меня в трехлетнем возрасте родители отдали в подготовительное отделение музыкальной школы. Не знаю толком почему, но интуитивно захотел обучаться на виолончели. А то, что впоследствии я пришел в звукорежиссуру, обусловлено отчасти семейной традицией. Ведь звукорежиссером был мой отец Юрий Бичан, работавший, в частности, на «Ленфильме». Он научил меня не просто слушать музыку, но слышать: какие инструменты что играют, как это складывается в аранжировках ритмически и диапазонно и так далее.

Также одним из моих первых учителей был известный перкуссионист Миша Прошкин из группы «Ё». Я брал у него уроки ритмической аранжировки — складывая на его стареньком Atari предварительно придуманные мною и зафиксированные на нотной бумаге паттерны. Так я постигал азы.

— Ты учился в Санкт-Петербургской консерватории… Почему же не захотел стать академическим музыкантом?

— Русская и советская традиции и школы академической музыки обладают весьма высоким авторитетом — половина людей, с которыми я когда-то учился в консерватории, сейчас очень востребованы: работают в престижных оркестрах либо преподают в учебных заведениях по всему миру. Нас обучали настолько основательно, не делая никаких поблажек, что человек обретал серьезнейший фундамент, на котором реально возможно что-то строить. Подготовка, которую я получил в вузе, дала мне важнейшие знания и навыки, без которых я бы просто не состоялся как профессионал…

Другое дело, что мои интересы оказались шире, чем замкнуться в нише академической музыки и просто работать в престижных оркестрах. Там, конечно, стабильный заработок, но работа в подобных условиях практически не оставляла мне свободного времени для экспериментов, к которым я тяготел. Поэтому я предпочел уйти на вольные хлеба, дабы реализовать свои творческие амбиции.

— А с какого момента ты уже смог зарабатывать музыкой?

— Еще до начала обучения в консерватории я работал в оркестре имени Чайковского, был там первой виолончелью, а затем стал подрабатывать аранжировщиком. Поначалу я сотрудничал с известным в нашем городе поэтом-композитором Виктором Мальцевым; позже мне стали прилетать заказы от «Ленконцерта», которому требовалось аранжировать музыку для различных массовых мероприятий. Тогда многие исполнители заказывали мне аранжировки, но я, как правило, был не в восторге от того, как они в итоге звучали в студийном варианте. Именно тогда я удостоверился в справедливости мысли о том, что, если ты хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Поэтому всерьез начал постигать премудрости ремесла звукорежиссера.

— Можешь назвать людей, на которых ты ориентируешься в своей профессиональной деятельности?

— В звукорежиссуре есть как крепкие ремесленники, так и настоящие художники. Например, в Канаде живет такой человек, Даниэль Лануа, — он создавал звучание Бобу Дилану, U2, Питеру Гэбриэлу и многим другим, сотрудничал с Брайаном Ино.

Во многом для меня именно Лануа являет собой высший пример вдохновенного художника от звукозаписи. Он создает нереально странные миксы, производящие потрясающий эффект на слушателя, — недаром же Лануа собрал за свою работу всевозможные награды, в том числе несколько «Грэмми». Он подходит к делу математически: берет лист ватмана и чертит линии, конструируя звук визуально, наглядно объясняя музыкантам их задачи.

Конечно же, настоящие мастера своего дела есть и у нас. Была, например, студия «На Фонтанке» моего друга Леши Рацена, где сделано много прекрасных записей.

В советские времена довольно качественно писали на «Мелодии», на «Ленфильме», на разных московских студиях, например у Стаса Намина. Другое дело, что в ту пору независимым музыкантам довольно трудно было получить доступ в профессиональные студии: требовался подтвержденный состоявшимися уже мэтрами талант, наличие личных связей и так далее.

— А когда ты сам начал сочинять музыку?

— Первые собственные записи я сделал в 90-х, когда учился в десятилетке при консерватории. Я тогда стал осваивать гитару, но мне этого показалось мало. У меня имелись простенький динамический микрофон «Октава», подарок папы, и двухкассетник — и с их помощью я учился делать «многослойное» наложение звука на пленку. Никаких учебников, способных помочь, под рукой не имелось — я осваивал это дело методом тыка, плюс ценные советы отца и товарищей.

На первых порах нехватка знаний очень чувствовалась. У меня никогда не было сложностей ни с сольфеджио, ни со звукообразованием, но имелись некоторые проблемы с пониманием классической гармонии — в том виде, как она преподавалась тогда в десятилетке при консерватории. Когда же я освоил учебник джазовой гармонии, многое стало ясно и с академической гармонией.

— А кого ты ставишь себе в пример именно как композитор?

— Я еще лет в четырнадцать стал поклонником работ Брайана Ино с одной стороны и творчества Эдуарда Артемьева с другой.

Я считаю, что Артемьев создал просто бесконечную вселенную, он лучший. У него есть множество последователей даже в США, развивающих его метод использования модулярных синтезаторов с вкраплениями живых инструментов.

Я дружу с замечательным музыкантом-электронщиком Аркадием Марто. В значительной мере он ориентирован на направление, найденное Артемьевым, благо Аркадий работал с ним какое-то время в 80-е.

— Расскажи про свои первые опыты живых выступлений…

— В 2000-м меня пригласили виолончелистом в ансамбль Vermicelli Orchestra, с которым сотрудничали многие известные питерские музыканты. Я выступал с ними в течение года, но потом наши взгляды с главой «Вермишели» Сережей Щураковым, царствие ему небесное, немножко разошлись.

И тут появился бывший перкуссионист «Аквариума» Дима Веселов, позвавший меня в свой совместный с Игорем Климом (группа «Оле Лукойе») проект, исполнявший этно-эмбиент. Это было свыше двадцати лет назад. Мы выступали в практически пустых залах. Публика тогда еще для подобной музыки, видимо, не созрела: нас приходили слушать разве что жены музыкантов и самые близкие друзья. Выступавшие следом за нами диджеи восклицали: «Парни, ни фига себе, насколько классный у вас музон! А отчего народу-то совсем нет?»

— Видимо, вы со своим творчеством не укладывались в тогдашние стереотипы…

— Да, это, конечно же, вредило делу. Долгое время доминировал идиотский стереотип о том, какую музыку нужно считать «трушной», а какую «типа попсой». Проблема была в том, что нас никак не могли занести в какую-то определенную категорию: дескать, то, что мы играем, точно не попса, но и определенно совсем не рок. И такая неопределенность мешала нам найти свою публику.

Хотя идиотизм подобного разделения есть даже сейчас. Вспоминаю, как я в пятнадцать лет познакомился со знаменитым Алексом Оголтелым из группы «Народное Ополчение».

Это был год 95-й — на улице ко мне подошел парень в косухе и стал предлагать купить у него кассету с альбомом Фрэнка Заппы. Я ответил, что весь Заппа у меня уже давно собран. Но тут нарисовался другой человек в косухе и бандане — и стал предлагать портрет Пушкина в обмен на бутылку портвейна.

Это и был Алекс. Мы взяли портвейна, сидели у него на квартире, музицировали, а потом он мне показал свою огромную коллекцию дисков Клауса Шульце, знаменитого немецкого электронщика-авангардиста. А ведь Шульце уж точно пролетает мимо этих глупых терок «рок — попса». Он просто вне этого — как и многие другие гениальные музыканты той эпохи.

— А как появились первые альбомы SoHm Project?

— В 2003-м я в качестве гитариста репетировал с группой SoundScript33 (даб, эйсид-джаз, трип-хоп), основанной Димой Федоровым — братом Евгения Федорова из Tequilajazzz. У нас сначала была чехарда с барабанщиками, но потом к нам присоединился очень самобытный человек и музыкант Олег Перфильев, позже игравший с «Колибри». Мы с ним нашли общий язык на почве понимания важности ощущения времени в музыке, минималистичности в выражении идей и решили вдвоем создать собственный проект. Начали делать совместные записи на моей тогдашней маленькой студии…

Однажды к нам зашел Олег Шарр, тогдашний перкуссионист «Аквариума», и загорелся: «О, круто! Давайте, братцы, вместе записываться и играть!» С самого начала настроились именно на студийную, а не концертную деятельность — и делали альбом аж до 2005 года. Но выпустить его долго не удавалось, хотя я объехал буквально пол-Москвы в поисках издателя. Всем нравилось, однако все сомневались в коммерческом потенциале нашей работы. Наконец в 2006-м нами заинтересовался известный продюсер Андрей Самсонов, но ему захотелось конкретно «перелопатить» наши записи. Я, в свою очередь, предложил сделать ремиксы — и так появился альбом Satori, изданный «Бомбой-Питер».

А наш первый альбом«Черепахи идут за алмазами«, послуживший исходником для Satori, пролежал у меня аж до 2013 года, пока его тоже не удалось издать. Я как-то спросил у нашего тогдашнего концертного звукорежиссера Димы Петрова: «Ну как тебе музыка?» Он ответил: «А что, вполне себе стадионный эмбиент!»

Мы старались сочетать передовой звук, современные находки с наработками предшествующих традиций. Как говаривал Дмитрий Дмитриевич Шостакович, «без знания основ невозможно подлинное новаторство».

— А почему позже ты сделал большой перерыв в работе над собственным материалом?

— В какой-то момент, примерно года с 2007-го, у меня резко пошла в гору саунд-продюсерская деятельность в области рок-музыки. Посотрудничал с массой народа, в том числе с «АукцЫоном», «Кукрыниксами», «Полюсами», Владом Жуковым и еще много с кем. Это немало мне дало в плане опыта и очень пригодилось впоследствии.

С особой гордостью вспоминаю работу над сведением альбома проекта Welcome To The Club, основанного Шарром вместе с другим «аквариумчанином» Игорем Тимофеевым. Месяца три мы все вместе сидели над миксом, скрупулезно выверяя каждую деталь.

Когда я послушал исходники, записанные ребятами буквально на коленке во время бесконечных гастролей «Аквариума» по городам и весям, то произнес сакраментальную фразу: «Ну что ж, значит будем сатурировать!» Никто не понял, что это значит, но все согласились. В итоге получился суперский альбом. Впрочем, должен подчеркнуть важную вещь.

Секрет создания качественной записи начинается в первую очередь не с человека за ручками пульта, а с хороших творческих идей, а также с того, с каким отношением дергают за струны, ударяют палочками по барабанам или нажимают на клавиши. Звучат не инструменты — звучат люди. У классно звучащего человека зазвучит и коробка из-под папирос.

— Ты сейчас регулярно выступаешь с проектом «Электро-Джазовая Оборона». Расскажи о нем.

— Это мемориальный проект, над которым я работаю вместе со знаменитым авангардным саксофонистом Сергеем Летовым, старшим братом Егора.

Мы исполняем собственные инструментальные версии песен Егора Летова / «Гражданской Обороны» в моих аранжировках. Песни мы выбирали совместно с Летовым-старшим и Сергеем Попковым, главой фонда «Сияние», экс-директором ГО.

Сначала я сделал предварительные аранжировки, а затем на московской студии Cinelab мы со звукорежиссером Олегом Тимофеевым записали варианты партий Сергея Федоровича, исполненных им на разных инструментах: на басовой флейте, тенор-саксофоне, сопрано-саксофоне, баритон-саксофоне и на цифровом Roland Aerophone.

Потом я забрал все эти материалы в Питер — и уже там стал приглашать разных музыкантов для того, чтобы довести материал до нужной кондиции. Я старался интуитивно понять, как собрать этот пазл из разных кусочков: где-то делал акцент на электронные составляющие, где-то на акустические инструменты. Создавал предварительный микс, отправлял Попкову и Летову-старшему. Они вносили свои корректировки и дополнительные нюансы.

— А как вы вдвоем с Летовым исполняете все это вживую?

— У нас заранее подготовлена фонограммная подкладка, поверх которой мы с Сергеем Федоровичем играем вживую на разных инструментах. При этом много импровизируем — импровизационный момент у нас всячески приветствуется.

Первое выступление состоялось в Переславле-Залесском в октябре 2024-го. С тех пор мы уже отыграли на самых разных площадках, добрались даже до Владивостока: людям нравится. Особенно для меня ценно то, что программу приняла публика в Омске, родном городе Егора, — поступили очень хорошие отзывы. Кстати, иногда мы играем этот материал расширенным составом: к нам присоединяются виртуоз терменвокса Владимир Китляр и моя супруга Катя («Девочки не хотят») на бас-гитаре, а также, если Катя не может, дочь Владимира Дарья (Radio.Kunst).

— Еще один проект, с которым твое имя сейчас ассоциируется, — группа «ОРКиКО»…

— Это детище Дмитрия Озерского, музыканта и поэта, больше всего известного в качестве клавишника и автора текстов «АукцЫона». Изначально это был мелодекламационный проект ОРК, в рамках которого Озерский читал свои причудливые стихи под музыкальное сопровождение саксофониста Николая Рубанова и тубиста Михаила Коловского. А потом Дмитрий Александрович решил расшириться до размеров полноценной группы и доукомплектовал состав мной и Олегом Шарром. На тот момент мы уже были знакомы по музыкально-поэтическому перформансу Хармс.Doc Revival, с которым «ОРКиКО» довольно близок по духу. В 2022-м записали альбом «Суп», с которым уже три года выступаем по клубам Москвы и Петербурга.

— И на какого слушателя ориентируетесь?

— На нас ходит эстетствующая публика, которой близок наш музыкально-поэтический авангард в духе тех же обэриутов. Периодически к нам присоединяются другие музыканты: Дмитрий Тыквин на препарированном цине и сякухати, Владимир Китляр на терменвоксе и московский перкуссионист Джон Кукарямба. Когда с нами не может сыграть Олег Шарр, который очень занят в массе разных проектов, его заменяет Максим Беляков, перкуссионист и барабанщик. Не так давно, например, отыграли в «16 тоннах» в Москве.

Скоро у нас выйдет второй альбом «Во времени», над которым я много колдовал как композитор, как аранжировщик и как саунд-продюсер. Мне очень комфортно работается с Озерским. Я делаю наброски-скетчи: это может быть идея, записанная на драм-машине, клавишах или просто на гитаре. Потом показываю Диме, и мы вместе смотрим, что куда ложится. Иногда все рождается мгновенно. Помню, он пришел со стихотворением «Во времени», начал читать, а я в тот же момент взял гитару и сочинил музыку, которая легла в основу финальной композиции.

— Над чем еще ты сейчас работаешь?

— Есть такой интересный человек Всеволод Дорохов.

Это, пожалуй, тот единственный автор и исполнитель песен на стихи Бориса Рыжего, чьи интерпретации можно назвать аутентичными. Он умеет не только слышать и передавать точную интонацию поэта, но и находить для нее новую живую форму.

Сева — очень интересный композитор и исполнитель, в его композиторском мышлении можно найти весь тот арсенал, который присущ и наработан так называемым русским роком. В то же время тонкость его вокальной подачи мне отчасти напоминает сольное творчество Марка Холлиса (Talk Talk). Скоро должен выйти альбом Севы, для которого я выстраивал звук.

Также работаю с талантливой девушкой VARJA, обладательницей чарующего голоса и недюжинного композиторского таланта. Она пишет удивительные песни, в аранжировках которых мы используем всяческие дрим-поп-элементы и многое другое, заимствованное из западной музыкальной культуры ХХ века.

— Как ты все успеваешь?

— Это еще не все. Также я помогаю работать над альбомом группы «Тоногаша»: это проект Виктории Васильевой — яркой певицы из Санкт-Петербурга. На студии «Добролет» пишу альбом харизматичной актрисы и певицы Дианы Надервель. Параллельно делаю записи с прекрасными Billy’s Band на студии «Башня». Еще не могу не упомянуть, что мой друг и коллега Сергей Буренков выпустил альбом своих песен в рамках проекта «Матвей Алерт». К этому проекту я тоже имею непосредственное отношение: аранжировки, запись, сведение, мастеринг, а главное — общий музыкальный продакшен.

Что еще из текущего? Совместно с режиссером и актером Романом Бахусовым создаем мини-спектакль по мотивам произведений Александра Введенского. Ну а вместе с музыкантами Сергеем Летовым, Кириллом Клюшиным, Дмитрием Тыквиным и Георгием Авериным планируем выпустить альбом нашего совместного фри-джазового коллектива.

— А что с твоей собственной группой?

— SoHm Project ушли в долговременный творческий отпуск. Но у меня уже в течение нескольких лет есть другой проект — Bichan Orchestra. Состав его подвижен, но на данный момент костяк составляют Борис Михайлов (бас-гитара, синтезаторы), Андрей Кулёмин (синтезаторы, клавишные), Максим Беляков (ударные) и сам я. Вскоре, надеюсь, я вплотную займусь делами Bichan Orchestra. Честно говоря, я несколько засиделся в роли саунд-продюсера, композитора и аранжировщика для других людей, а свое все время откладывал.

Пора вернуть долг самому себе. В рамках Bichan Orchestra уже подготовлен музыкальный материал часа на полтора минимум. Есть мысль создать коллаборацию с каким-нибудь толковым видеохудожником. Потому что инструментальная музыка как она есть — дело не самое простое для неискушенной публики.

— А как бы ты обозначил главное различие между SoHm Project и Bichan Orchestra?

— SoHm Project — это был эмбиент, или эмбиент-рок. Я в ту пору был сильно увлечен индуизмом, буддизмом, что ощущалось в моем тогдашнем материале. А Bichan Orchestra скорее можно охарактеризовать как киномузыку. То есть это музыка, оставляющая впечатление написанной для кино. В данном проекте я решил синтезировать свои опыты кинокомпозитора, саунд-продюсера и мультиинструменталиста.

К слову, в сфере киномузыки я работаю как полноценный композитор примерно с 2013-го, когда мне заказали создание саундтрека для художественной картины «Белая белая ночь» (режиссер Рамиль Салахутдинов). С тех пор у меня появилось еще несколько работ в сфере музыки для фильмов и сериалов. Это особый жанр, существующий по собственным законам: ты сочиняешь композиции, которые живут не сами по себе, а обязаны работать на синергию с кадром. Композиции, что мы исполняем в Bichan Orchestra, — это написанная мной киномузыка, по тем или иным причинам не вошедшая в фильмы, над которыми я работал. Наша новая программа будет называться «Внутреннее кино». Пока это рабочее название.

— Правда ли, что у нас практически единственный оставшийся вид заработка музыканта — это живые выступления?

— В основном так и есть. На те копейки, что тебе поступают от прослушивания твоей музыки на стриминг-сервисах, уж точно не проживешь. Концертная деятельность, впрочем, тоже оплачивается по-разному. Из-за невозможности заработать у многих музыкантов пропадает стремление к самосовершенствованию. Исчезают возможности экспериментировать в студии, на хорошем оборудовании и звуке, оттачивая свои композиции, придумывая что-то свежее, интересное, необычное, совершенствуя свои слух и мастерство. Как следствие — пропадает стимул развиваться.

— Но талантливые-то неакадемические музыканты в России есть и сейчас?

— Конечно, есть. И крайне необходимо уметь видеть и поддерживать современные таланты: стране нужны эффективные программы по их выявлению и поддержке. Пока что, увы, часто задается невысокая планка — достаточно посмотреть на певцов или группы, которые приглашаются на массовые развлекательные мероприятия. Наш масскультурный мейнстрим весьма низкого уровня: впрочем, такое сейчас наблюдается не только в России, а повсеместно. Правда, с отечественным массовым кинематографом и сериалами не все так плохо — время от времени выходит продукция, которую интересно смотреть. А вот с мейнстримной музыкой все не так уж весело, на мой взгляд.

В России так и не сложилось нормальной продюсерской школы. Продюсер воспринимается не как человек наподобие Брайана Ино или Даниэля Лануа — то есть тот, кто следит за качеством создаваемой музыки и способен внести в нее собственный вклад. У нас это скорее администратор, распределяющий деньги, но почему-то считающий, что он способен решать, что нужно слушателю.

Часто случаются недоразумения. Скажем, пишет мне человек: «Слушай, я тут сочинил классный рэпчик, не можешь ли ты меня спродюсировать?» Из дальнейшей беседы выясняется, что под словом «спродюсировать» он имеет в виду «раскрутить». А ведь это совершенно другое!

— Очень важной чертой твоей деятельности является то, что ты интегрируешь вокруг себя самых разных музыкантов…

— Ты знаешь, одним из моих кумиров является Дэвид Сильвиан, человек, который сначала был фронтменом великолепной группы Japan, а потом построил удивительную сольную карьеру. Japan — это те, кто, по сути, заложил фундамент под всю музыку 80-х. В Сильвиане, помимо его талантов композитора, певца и аранжировщика, мне очень нравится абсолютно продюсерское умение собирать вокруг себя музыкантов из довольно разных областей, людей, играющих в самой разнообразной стилистике. В конечном итоге тот продукт, та музыка, которая у него благодаря этому получилась, она восхищает и удивляет.

У меня есть с Дэвидом общие знакомые, из первых рук рассказывавшие о том, как с ним работается. И я тоже стараюсь так поступать — собирать людей, которые в других обстоятельствах, быть может, никогда не вышли бы вместе на одну сцену, в одну студию. В этом году, к сожалению, в силу загруженности у меня не получилось сделать мини-фестиваль в честь моего дня рождения. А вот в позапрошлом году мне в честь моего 45-летия удалось выйти на сцену питерского клуба The Place и с Bichan Orchestra, и с Сергеем Летовым, и с VARJA, и с Олегом Скибой, создателем легендарной группы «Мануфактура», и с проектом Radio.Kunst, и с «ОРКиКо»…

— Что тебя вдохновляет как творца — помимо собственно музыки?

— Вдохновляет многое — от классической научно-фантастической литературы и кинематографа до трудов Георгия Ивановича Гурджиева, невероятно интересного философа, мистика и отчасти композитора. К Гурджиеву я пришел благодаря книгам, которые в подростковом возрасте давал мне отец.

Лет двадцать назад я с удивлением узнал, что Роберт Фрипп, отец-основатель группы King Crimson, один из моих любимейших творцов, является учеником философа, математика и писателя Джона Годолфина Беннетта. Ну а наставниками Беннетта, в свою очередь, были Гурджиев и Петр Демьянович Успенский, оригинальный мыслитель-эзотерик. Лично мне тоже очень близки идеи Гурджиева, предлагаемые им способы самосовершенствования. Можно сказать, что для меня творчество — это и способ познания своей истинной сущности, и метод избавления от ложных субличностей, и возможность выхода из сна наяву…