Вольный ветер и мудрый шут. Фольклорные мотивы в раннем творчестве Константина Кинчева

Русский рок 1980-х. Между «новой волной» и панк-роком

Перестройка, грянувшая с приходом к власти в марте 1985 года генсека Горбачева, принесла ветры перемен не только в советскую политику, но и в культуру. Рок-музыка наконец вышла из подполья и, к неудовольствию коммунистов, стала собирать стадионы. Однако опасения, что культурная вольница развратит молодые умы, оказались напрасными. Поколение 80-х не впало ни в анархизм, ни в сатанизм, чем пугала пропаганда. Зато это поколение больше, чем их отцы, выросшие в консервативные 70-е, ценило воздух свободы и категорически не желало снова возвращаться в диктатуру.

У российской рок-музыки два истока. С одной стороны, это англоязычный рок. На рок-музыкантов старшего поколения оказали влияние The Beatles, The Rolling Stones и хард-рок 1960-х. Константин Кинчев всегда был большим меломаном, поэтому слушал музыкантов разных поколений.

Но одну группу он неизменно выделял среди прочих — легендарных Black Sabbath и их вокалиста Оззи Осборна, чьи мрачные риффы и хоррор-тексты особенно раздражали советскую цензуру.

Второй исток российского рока — полузапрещенная бардовская песня, прежде всего творчество Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы. До сего дня многие рок-музыканты исполняют каверы на их творчество. Социально-философская тематика песен Высоцкого и Окуджавы и их экспрессивная манера исполнения оказали влияние на зарождающийся советский панк-рок не меньше, чем Sex Pistols и Ramones.

Представителями советского панка были не только «Автоматические удовлетворители» и «Гражданская оборона», но и ранняя «Алиса». Кинчев времен альбома «Блок ада» (1987) затрагивал неудобные темы и совершал экстравагантные поступки. Например, он приехал в Псково-Печерский монастырь с крестом, выжженным перекисью на голове, за что был тут же выгнан монахами.

В 1980-е в западном роке был популярен нью-вейв, для которого характерны эстетские аранжировки и использование синтезаторов. Большинство групп советского рока не избежали сильного влияния нью-вейва, в том числе такие иконы стиля, как «Альянс» и «Кино».

В русле нью-вейва выдержан и альбом «Алисы» «Энергия» (1986), но в дальнейшем Константин Евгеньевич потерял интерес к этому направлению.

Музыка «Алисы» с самого начала отличалась разнообразием. Константин Кинчев экспериментировал со множеством поджанров, от нью-вейва и панка до индастриала. Но если музыка «Алисы» долгое время была эклектичной, то в лирике постепенно наметилась отчетливая фольклорная линия, которая в 1990-е уступила место христианским мотивам. Тем не менее даже позднюю «Алису» сложно назвать христианским роком, как, например, нынешнюю группу Вячеслава Бутусова «Орден Славы». В текстах Кинчева по-прежнему переплавлены разные тематики — социальная, философская, патриотическая и христианская.

Влияние Александра Башлачева

Константин Евгеньевич родился в семье университетских преподавателей, но не пошел по родительским стопам. В юные годы Кинчев интересовался как спортом, так и рок-музыкой и поначалу не мог найти свою дорогу. Из-за импульсивного характера он не мог долго заниматься чем-то одним. Его исключили из комсомола за эпатажный внешний вид, он сменил несколько групп и учебных заведений. В 1983 году Кинчев все-таки получил высшее образование по экономической специальности в Московском технологическом институте, ректором которого в ту пору был его отец Евгений Панфилов (настоящая фамилия Кинчева).

Молодого Кинчева метало между нонконформизмом и мучительными поисками духовности. Не только он, но и перестроечная молодежь в целом застыла на перепутье, не зная, куда двигаться дальше.

В отличие от многих рок-музыкантов той поры Кинчев в своей музыке избегал давать ответы на непрозвучавшие, но подразумеваемые вопросы. Его лирика во многом лишена рационального осмысления сложной перестроечной действительности, но зато экспрессивна и передает бурные эмоции молодого человека.

Фольклорные мотивы проявились в творчестве Кинчева под впечатлением от знакомства с Александром Башлачевым, культовой фигурой питерского рок-андеграунда. Фигура Башлачева воплощала собой трагическое расхождение официальной и частной жизни в советские годы, систему двойной морали. Словно Супермен, в дневное время он облачался в костюм-тройку, чтобы посещать комсомольские мероприятия, делая репортажи об ударниках труда в сельском хозяйстве и на производстве. А вечером был бардом и рок-поэтом. Он тоже интересовался спортом (хоккеем) и уже этим был близок Кинчеву. Башлачев был настолько важной фигурой для него, что даже много лет спустя после его смерти Кинчев не без волнения говорил:

«Александр Николаевич многое мне дал, объяснив суть русского слова, что такое корень, что такое суффикс, что такое приставка».

Стоит заметить, что Кинчев весьма редко в интервью называет кого-то из коллег-музыкантов по имени-отчеству. Одно это красноречиво свидетельствует об уважительном отношении Константина Евгеньевича к Башлачеву.

В раннем творчестве Кинчева не было православных мотивов. Он не относил себя ни к какой религии, если не считать таковой рок-мировоззрение. Именно в этот период Кинчев пишет такие песни-гимны, как «Мы вместе», «Меломан», «Мое поколение», «Красное на черном». Башлачев же явно симпатизировал политеизму, сталкивая в своей поэзии две укоренившиеся традиции — языческую и христианскую.

Возможно, Башлачев, как и Андрей Тарковский периода «Андрея Рублева», видел в ушедшем в подполье после крещения Руси язычестве воплощение русской народной души.

Смерть Башлачева произвела на Кинчева удручающее впечатление. Как он говорил своей подруге, журналистке Н. А. Барановской, «бог отступился от него». Песня «Сумерки» с альбома «Шабаш» (1991) почти полностью построена Кинчевым на перекличках с поэзией Башлачева. Самый яркий пример — реминисценции из «Времени колокольчиков». Что у Башлачева, что у Кинчева присутствуют образы потускневших куполов и путника, сбившегося с дороги. В частности, Кинчев поет: «А мы все продираемся к радуге / мертвыми лесами, да хлябью болот, / по краям, да по самым по окраинам».

Фольклорные мотивы в ранних альбомах «Алисы»

Основной фольклорный прием раннего Кинчева — это антропоморфизм (который также распространен в древнерусской литературе). В рамках него силам природы, неодушевленным предметам и животным приписываются человеческие свойства. У Кинчева он впервые проявляется в песне «Стерх» с альбома «Шестой лесничий» (1989), где «рассветы купаются в колодцах дворов», а «по молниям-спицам танцует гроза-королева».

Апогея антропоморфизм достигает в песне с альбома «Шабаш» «Жар бог шуга». Весну поэт описывает так: «Лысые поляны да топи в лесах, / это пляшет по пням Весна». В этой песне солнце предстает символом обновления. Зима же ассоциируется с мраком, смертью и запустением: «Дрянь твое дело, дедушка-снег / почернел да скукожился». Как зима непременно уступает место весне, так и смерть всегда сменяется жизнью.

В этой песне своеобразно проявляется вера Кинчева не просто в метафорическое бессмертие человека (вечны его дела), но убежденность в бессмертии индивидуальной души.

Для характеристики враждебной жизни зимы Кинчев использует «зимних героев». Их он характеризует в духе древнерусской литературы, словно орду иноземных врагов, нашедшую на Русь: лютые псы, собутыльник с клыками. В древнерусской фольклорной традиции была в порядке вещей демонизация врага. К примеру, в «Повести временных лет» язычники описываются как подобие людей. В летописных повестях татаро-монголы сравниваются с саранчой, которая одновременно неразумна и коварна. Намекая на неизбежное «поражение» зимы, Кинчев пишет:

В финале песни Кинчев вступает в диалог с главным «зимним» персонажем, характеризуя его как предводителя неприятелей. Словно древнерусские авторы летописей, он не скрывает радости от поражения «чужеземного» вожака: «Ну, как тебе оттепель, царь-государь, / не душно под солнышком?»

Кинчев представляет зиму как нравственно мертвого неприятеля, а весну — как олицетворение живых сил. В более позднем творчестве эта дихотомия трансформировалась в ключевую для русской консервативной мысли тему противостояния бездуховного Запада и Руси, сохранившей нравственные заветы предков.

Другая песня с альбома «Шабаш» под названием «Ветер водит хоровод» и вовсе построена как сказ. В ней есть детально проработанный антропоморфный образ ветра.

В этой песне ветер символизирует человека, стремящегося обрести свое место в мире. Тема поиска себя не исчезнет из поэзии Кинчева и после принятия православия.

Пусть мятущаяся душа самого Кинчева обрела покой в христианской вере, он продолжал выводить героями своих песен ищущих, неравнодушных людей.

В песне «Чую гибель» с этого же альбома автор использует сказочный образ Емели. Хоть его герой и имеет черты фольклорного «дурака», он также сродни христианскому юродивому, который специально прикидывается глупцом, чтобы скрыть свою мудрость.

В позднем альбоме «Дурень» (1997), который наиболее известен хитом «Трасса Е-95», есть песня «Дурак и солнце», главный герой которой как бы продолжает образ Емели.

Пусть эта песня относится к условному христианскому периоду творчества Кинчева, в ней встречаются образы из его ранней лирики: ветер, символизирующий свободу и власть над своей судьбой, а также мрак — могущественный неприятель.

Мир делится на «свой» и «чужой», как и подобает сказочной традиции. Имеется даже волшебный предмет, помогающий герою преодолевать препятствия, — солнца луч. Небесное светило выступает добрым началом, противостоящим иноземному мраку. Песня также полна устойчивых фольклорных выражений: «верой-правдой», «в мути-темени», «без царя в голове».

Кинчев перерабатывает речевые клише и в «Сумерках»: «годы текли не по дням — по часам, / парни росли», «на именной каравай, не прогнувши спины, / рта не разевай». В этой же песне развивается обычная для фольклорной традиции связь лирического героя с природой. Сам персонаж смотрит на себя как бы со стороны, словно в предсмертном видении, наблюдая, как бессмертная душа расстается с бренным телом.

В этой песне автор приписывает частям человеческого существа свойства природных явлений. Присутствует и социально-философский посыл: «Купола в России кроют корытами, / чтобы реже вспоминалось о Нем».

Описывая духовное состояние своих современников, за счет использования вневременных фольклорных образов автор создает универсальную картину «нравственного запустения», в которой каждая эпоха может узнать себя.

Фольклорные и сказочные элементы хорошо заметны и во многих других песнях «Алисы», порой причудливо соединяясь с социальной тематикой и свойственной даже раннему Кинчеву патриотической риторикой.

События 1992–1993 годов — принятие православия и гибель легендарного гитариста «Алисы» Игоря Чумычкина — повлияли на творческую манеру Кинчева. Его поэзия стала все больше наполняться христианской символикой и патриотическими лозунгами, тогда как фольклорные мотивы отошли на второй план или же соединились с религиозными образами. Кинчев сохранил интерес к Древней Руси, но стал воспринимать ее сквозь призму христианства. Эта тенденция положила начало новому этапу в творчестве группы, который продолжается поныне.