«Не бейте его, он же профессор!» Как философы осмысляли мир в буйные 1960-е — и почему это до сих пор важно для нас

Перманентная революция

Согласился бы Фейерабенд на такое в Беркли? Как раз к началу семестра в Калифорнии, 17 февраля, было взорвано административное здание Университета штата Сан-Франциско. «Вся система колледжей на грани краха. Посмотрим», — сообщает он Лакатосу. Его Лондонская школа экономики в Лондоне также бастовала. Чтобы предотвратить захват Философского института, бывший научный руководитель Фейерабенда, профессор Джон Уоткинс, в конце января приковал себя цепями к специально установленным ограждениям. Пяти студенткам в масках, одна из которых была вооружена топором («Не бейте его, он же профессор!»), потребовалось несколько часов, чтобы отцепить его.

«Поэтому я провожу всё свое время на заседаниях комитетов (контрреволюционного толка, конечно)», — отвечает Лакатос из Лондона. И:

«P. S. Надеюсь, ты не тратишь жизнь на мелочи вроде академической работы».

Фейерабенд этого не сделал. Вместо этого в начале марта он с радостью сообщил своим европейским друзьям в Лондоне и Мангейме о завершении финальной версии

«…моей последней статьи („Against Method“). <…> Итак, я еду в машине, сигналящей перед домом, которая отвезет меня вместе с левой красоткой в Сан-Франциско на соревнования по вольной борьбе, где Рэй Стивенс, членом фанклуба которого я являюсь (почетным, поскольку я профессор), сегодня защищает свой титул…»  

Если матч и был согласованным, то, по крайней мере, подтасованные карты должны были быть раскрыты! Реслинг также преподнес важные уроки использования игрового насилия. В конце концов, в этом карнавальном зрелище никто по-настоящему не пострадал. Развитие событий в кампусе Беркли указывало на иное направление.

Фейерабенд уже решил, что это будет его последний семестр там — если возможно, даже последний в качестве преподавателя.

Что касается использования собственного интеллектуального потенциала, сорокачетырехлетний мужчина считал, что он использует его в лучшем случае на 20 % после более чем двадцати лет профессиональной философии. Это было связано не с самой философией, а скорее с ее академическим устройством.

А также с авторами, которых слишком долго игнорировали. В частности, его всё больше увлекал Гегель. Насколько он понимал к тому времени, всё его осмысление реальности основывалось на предположении, что

Точно так же, как это произошло с ним в Беркли. «В любом случае Гегеля нужно изучать, и я, по крайней мере, приложу усилия», — писал он Гансу Альберту. Ах да, и еще кое-что:

«P. S. Я только что узнал, что лекцию Адорно сорвали студентки, обнажившись до пояса. Не мог бы ты организовать мне гостевую лекцию во Франкфурте?»

Переигран

Действительно. «Дорогие студенты прервали мою лекцию при скандальных обстоятельствах», — пишет Адорно Шолему 29 апреля 1969 года среди всего этого «хаоса». Он ожидал беспорядков в начале семестра. Но не в этот раз! Двадцать второго апреля, еще до того, как он добрался до микрофона в переполненном лекционном зале VI, чтобы прочитать свою лекцию «Введение в диалектическое мышление», по залу разнеслись крики: «Долой профессора-доносчика!» Раздавались листовки («Адорно как институт мертв»), а его призывали к публичной «самокритике» в свете январских действий полиции.

Вместо того чтобы ответить, Адорно просит студентов сначала прояснить между собой, стоит ли проводить лекцию. Когда он возвращается к кафедре через пять минут, на доске написано: «Тот, кто позволит дорогому Адорно править, сохранит капитализм на всю оставшуюся жизнь». Адорно замечает, что его просьбу о прояснении, по-видимому, неправильно поняли: «Тогда изъясняйтесь по-немецки, чтобы вас понимали!» 

Под общий смех три студентки танцуют, приближаясь к кафедре, снимают длинные кожаные пальто и, теперь, по всей видимости, с обнаженной грудью, пытаются осыпать голову Адорно лепестками роз и поцеловать его в щеку (что одной из троих удается).

Размахивая руками, Адорно отбивается от посягательств, лихорадочно хватает портфель, шляпу и пальто — и выбегает из зала. Два дня спустя он сообщает министру культуры земли Гессен о необходимости отменить все его занятия на неопределенный срок. Что-то подошло к концу. Ровно через двадцать пять лет после публикации «Диалектики Просвещения» и через два десятилетия после возвращения Адорно наследие его собственной теории казалось более шатким, чем когда-либо. А вместе с ним и будущее всей республики.

В марте он вместе с Хоркхаймером еще раз проштудировал всё произведение, предложение за предложением — Suhrkamp планировал юбилейное издание на осень 1969 года. Только один отрывок казался абсолютно необходимым к удалению, учитывая нынешние обстоятельства. В оригинале 1944 года он гласил: «В Европе почти не осталось страны, где бы не расстреляли за оплошность». Сегодня всё было иначе. И радикально. Пока у него не хватало слов, он говорил. В начале мая 1969 года он дал интервью журналу Der Spiegel о том, что теперь стало известно всей стране как «атака грудью».

Spiegel: Профессор, две недели назад мир, казалось, был в порядке…

Адорно: Мне нет. <…>

Spiegel: Вас отталкивает только способ, которым студенты, которые когда-то вас поддерживали, сегодня выступают против вас, или вас беспокоят и ваши политические цели? Судя по всему, в прошлом между вами и бунтарями существовало согласие.

Адорно: Разногласия кроются не в этом… В своих произведениях я никогда не предлагал модели каких-либо действий или поступков. Я человек теоретического склада ума, и теоретическое мышление необычайно близко моим художественным замыслам. Мое мышление всегда имело весьма косвенное отношение к практике.

Возможно, оно и имело практические последствия, поскольку определенные мотивы проникали в сознание, но я никогда не говорил ничего, что было бы прямо направлено на практические действия. <…>

Spiegel: Как вы решаете, какое действие осмысленно, а какое — нет?

Адорно: Во-первых, решение во многом зависит от конкретной ситуации. Во-вторых, у меня есть самые серьезные сомнения относительно любого применения насилия.

Мне пришлось бы отречься от всей своей жизни — от опыта при Гитлере и от того, что я наблюдал при сталинизме, — если бы я не отвергал вечный цикл насилия против насилия. Я могу представить себе осмысленную, преобразующую практику только как ненасильственную.

Феноменология насилия

Фуко в Венсене определенно воспринимал это по-другому. Там не проходит и дня без забастовки, бойкота или массовой драки. Когда того требует внутренняя динамика, Мишель Фуко тоже постоянно прибегает к железному пруту. А также к булыжникам, которыми забрасывает приближающихся полицейских. «По словам всех опрошенных очевидцев, — резюмирует ранний биограф Фуко Дидье Эрибон, — кафедра философии всегда была в авангарде этих перманентных беспорядков».

И наконец, что не менее важно, факультет с удовольствием доводит до абсурда любую форму оценки успеваемости, позволяя во время закрытых сессий факультета подсовывать под дверь списки всех официально зарегистрированных студентов и отмечать каждого из них наивысшей оценкой. Особо преданные своему делу сотрудники, такие как Джудит Миллер с кафедры психоанализа, вскоре начинают раздавать сертификаты об успеваемости всем пассажирам парижского общественного транспорта без разбора.

На смену гордо представленному образцовому кафетерию пришли бесплатные барбекю во дворе (так называемые «Souk»), по обе стороны от которых расположились бесплатные книжные стенды с переоборудованными фондами из факультетских библиотек. Когда проводятся мероприятия, они определяются дискуссионным климатом, который напоминает более зрелым людям, таким как Мишель Серр, сталинистский «интеллектуальный терроризм», распространенный в пансионах École normale supérieure в годы их блаженной юности. Это тоже конец философии, хотя и не такой, каким хотел его представить Фуко.

Он всё еще верил, больше чем когда-либо, в силу освобождающей рефлексии.

В частности, размышляя о силе того, что он уже называл «дискурсом» в своем «Порядке дискурса». Одно подозрение стало руководящим принципом: что, если господствующие дискурсы разума и их правила, вместо того чтобы служить свободному знанию, в настоящее время используются для контроля и изначального лишения власти современных субъектов? Действительно, эти субъекты, которые в большинстве своем считали себя самоопределяющимися, сами были ничем иным, как результатом сознательно мобилизованных дискурсов угнетения?

В данном случае смелость просвещать и мыслить самостоятельно следовало продемонстрировать прежде всего смелостью пролить свет на историю, меры и механизмы такого угнетения.

То, что применимо к установлению клинического различия между «рациональным» и «безумным», может быть применимо и к другим важнейшим различиям в дискурсивной игре разума. В частности, к различию между (сексуально) запрещенным и разрешенным или, что, пожалуй, наиболее фундаментально, к различию между «истинным» и «ложным».

Разве у этого различия не было собственной истории преобразований? Как оно в настоящее время укрепилось и, по-видимому, натурализовалось? Каковы были решающие поворотные моменты в его истории? И, возможно, они были очередным поворотным моментом в самом Венсене? К осени 1969 года Фуко начал читать отдельный курс по этой теме под названием «Ницше и генеалогия».

Take the crown

Первое представление о том, с каким рвением Фуко отнесется к этому будущему судьбоносному вопросу своей мысли, стало понятным уже 11 февраля 1968 года. Около трех тысяч человек собрались в парижском конференц-центре Mutualité на акцию солидарности с 34 обвиняемыми, которым за участие в январской битве при Венсене грозило исключение из университета, а юношам — призыв на военную службу (от которой студенты освобождались). Фуко также включил себя в лист выступающих на вечер. Впервые.

Однако в начале к публике должен обратиться Сартр. Выходя на сцену, он обнаруживает на трибуне записку: «Сартр, будь краток!» Такого не случалось уже двадцать пять лет.

При умеренном резонансе Сартр обнажает скрытые противоречия новой руководящей концепции «участия». Совсем иначе обстоит дело с Фуко, который, как пишет Le Monde, будучи одним из самых резких ораторов вечера, осуждает «преднамеренные репрессии» государственного аппарата, которые преследовали единственную цель — лишить легитимности венсенский эксперимент еще до его начала.

Он объясняет, что протестующие ни разу не совершили никаких противоправных действий, не говоря уже об умышленном повреждении имущества или даже телесных повреждениях. И он должен был это знать наверняка, ведь он сам там был! Это еще больше накалило обстановку. Тем более что в заключение Фуко подробно объяснил, что, учитывая его опыт, следует обратить внимание на возведение баррикад из десятков телевизоров. Даже если бы полиция настаивала на своей версии, он бы настаивал на своих, альтернативных фактах. Просто бывали моменты в истории, когда нужно было сначала возложить корону истины на свою голову. Опыт подсказывал, что соответствующие «факты» вскоре появлялись.

Что угодно, только не капитуляция перед господствующими рассуждениями о разуме и монополии государства на насилие, которое их подкрепляет! Что угодно, только не нерешительная программа реформ, основанная на банальных фундаментальных ценностях этой незрелой зрелости!